Шипка
Шрифт:
— Бильше не можно, — сознался Панас, — устал я.
— Как же хорошо вы читаете! — воскликнула Елена. — Я
— Я и знаю-то всего одно стихотворение, — пытался отказаться Шелонин.
— Вот его и прочтите, — настаивала Елена.
Что тут поделаешь? Сам предложил — нельзя идти на попятную. Он кашлянул, как бы прочищая горло, взглянул на девушку, которая мило улыбалась, и начал торопливой скороговоркой:
Зима!.. Крестьянин, торжествуя, На дровнях обновляет путь; Его лошадка, снег почуя, Плетется рысью как-нибудь; Бразды пушистые взрывая, Летит кибитка удалая; Ямщик сидит на облучке В тулупе, в красном кушаке…— Хорошо, — сказала Елена. — Только очень торопитесь. А зачем? Вам же спешить некуда!
— Я всегда так, — сознался Шелонин, — А теперь Елена Христова! По-болгарски!
— А если моего чтения осел испугается? — спросила Елена. — Тогда что?
— Он остановится, чтобы послушать, — пошутил Иван.
Она взглянула на подругу.
— Пенка прочтет! — сказала Елена. — Она так хорошо чи-тает, что даже завидно!
— Нет, нет! — замахала руками Пенка. Всех слов подруги она не поняла, но главное уяснила: надо читать стихи. Господи, да разве на такое отважишься!
— Пенка, читай! — попросила уже по-болгарски Елена. — Посмотри на них, они такие больные, а послушать хотят. Им от этого легче станет! А я им по-русски скажу.
Пенка была очень жалостливой девушкой и потому не могла отказать. Как и Шелонин, читала; она торопливой скороговоркой, но отчетливо и звонко:
Не тъжи вече, о либе мое, Знай, что съердце ми сявга е твое! Ази те любя, но ще се бия, Че мойта кръв е на България!— Это он говорит, чтобы она не грустила, что его сердце — это ее сердце, что он любит ее, но пойдет в бой и что кровь его принадлежит Болгарии, — перевела Елена.
— Правильно говорит! — подхватил Шелонин.
— Таке може сказати тильки дуже гарный чоловик! — уточнил Половинка.
Повозка тихо катилась извилистой и пыльной дорогой. Высокие горы слева, как казалось Шелонину, подпирали синее небо, справа зиял мрачный и темный обрыв, откуда несло ледяной и влажной свежестью. Они обгоняли пеших и даже тяжело груженные повозки, запряженные лошадьми.
В глубоком и просторном ущелье Иван увидел небольшой город — в зелени садов и виноградников, с красной черепицей крыш, со Светлой лентой бурной речушки, — Какой красивый городок! Это и есть Габрово? — спросил Шелонин.
— Габрово! — оживилась Елена и подхлестнула
ослика. — Наше милое Габрово, лучше которого нет в целом свете!V
И кто это мог придумать о габровцах, что они очень жадные? Не было такого дня, чтобы жители города не привозили подарки: жареную баранину, соленую свинину, телятину, сыр, масло. А виноград, яблоки, сливы, арбузы — г этим и счета нет. И вину — красному и белому. Конечно, солдатам больше нравится ракия, она крепче, но и сладкие пить можно — тоже облегчают душу и поднимают настроение.
Елена и Пенка, наверное, перетаскали раненым всех кур, и своих и сосёдских. Норовят угостить всех, а больными заполнен весь длинный коридор гимназии. Хорош у габровцев и виноград. Прав Панас Половинка, назвавший его царской ягодой. Сегодня у Елены и Пенки опять по большой корзине винограда.
Девушки примостились в ногах солдат, на помятой и потертой соломе, сохранившей пятна крови. Они с сочувствием глядят на Ивана и его товарища и явно не верят их улыбкам: небось очень больно, но не показывают виду.
— А лекарь у вас был? — спрашивает Елена, посматривая на Ивана и Панаса.
— Был, — ответил Шелонин.
— Что он сказал? — допытывается Елена.
— Сто лет, говорит, вам жить, а коль захотите — можно и больше!
— Он хорошо шутит! — Девушка улыбается. — А рана? А голова? Как долго они будут лечить?
— Голова еще гудит, — сказал Шелонин, — уж больно у этого турка сапог тяжелый! А рана заживет, — Иван тоже улыбается, — На собаке да на солдате кожа заживает быстро!
— Вам бы только шутить, — махнула рукой Елена.
— Шутить любил Егор. Наверное, веселит ангелов на том свете, — тихо произнес Шелонин, вспомнив Неболюбова.
— Все вы шутники, — заметила Елена. — Видела я — везут с оторванной ногой, а он еще шутит по-нашему, по-габровски: расходы будут меньше — один сапог, одна штанина.
— И то правда! — подхватил Шелонин.
— Меня кололи не по-габровски, — роняет слова Половинка, — Мундир — у клочья. Доведись колоты габровцу, вин бы подумав: чи треба портить таку гарну одежку!
— Ох эти габровцы! — притворно вздыхает Елена.
Она одета скромно, но красиво: вышитая белая блузка, широкий домотканый сарафан, темный, в красную и синюю полоску передник, на голове что-то вроде небольшого платка. У Пенки тот же наряд, только другие полоски на переднике — зеленые и розовые. Они похожи друг на друга, как две родные сестры.
— Пенка, а вы знаете, что значит по-русски ваше имя? — спросил Шелонин.
Елена переводит вопрос. Пенка кивает головой. Кивает, следовательно, не знает.
— У нас в печку ставят молоко, — поясняет Шелонин, — оно там кипятится, и появляется сверху пенка. Вкусная — пальчики оближешь!
Елена и это переводит подруге. Та смущается и краснеет.
В конце коридора появились санитары с носилками., Шелонин приподнялся на локтях.
— Умер кто-то. Часто помирают, — проговорил он.
Еще полгода назад Иван смотрел на смерть как на что-то необычное и исключительное. А тут вое изменилось. Бывает, ложишься с другом и прикрываешься одной шинелью, а просыпаешься — он уже холодный, отдал богу душу: пули и ночью находят свои жертвы.