Школа

– Сережа, ты мне ничего про себя не рассказываешь – что тебя волнует, о чем ты думаешь. Я даже не знаю, есть ли у тебя девушка.

– Нету.

– А была когда-нибудь?

– Можно сказать, была.

– А почему ты нам никогда про нее не рассказывал?

– Не знаю. Не рассказывал – и все…

– Ты должен быть откровеннее с нами. Мы все-таки твои родители.

– Ага.

Я отворачиваюсь к окну. Мамаша вынимает из сумки журнал «Работница» и начинает читать. Я рассматриваю ее: все лицо – в морщинах, скоро будет старая, как мамаша Йогана. Батька ее совсем задрал, но выгнать она его не выгонит, хоть и живут как кот с собакой.

Девятого мая – Радуница. Мамаша с батькой поехали в деревню – к бабе на могилу. Звали меня, но я не захотел. Я был пару раз на кладбище на Радуницу – ненавижу. Сидят на могилах со жратвой и бухлом, как будто больше выпить негде.

Выхожу погулять. На остановке на Рабочем – никого. Около магазина трется Батон – само собой, уже датый.

Подхожу, здороваюсь.

– Привет.

– Привет, Бурый.

– Что, капусту трясешь?

– Да не, так просто. Жду – может, кто придет со своих пацанов, а то скучно одному. Вот ты подвалил – и заебись.

Из магазина выходит дед с медалями на пиджаке. Он весь сухой, сморщенный, пиджак висит на нем, как на вешалке. В сетке – батон и две бутылки молока.

– Вот спросить у тебя – чего ты ругаешься? – говорит он Батону.

– Что?

– И не стыдно ему – стоит на улице, около магазина, и матерится, как сапожник какой. Да еще в такой день, в праздник.

– Бурый, ты понял, что он хочет?

– Не-а.

– Мы воевали, кровь за них проливали, еб твою господа бога мать. А что получилось? Бардак и блядство.

– Сам ругаешься, а мне что – нельзя?

– А как еще с вами говорить? Вы – паразиты, блядь. Думаешь, я тебя не вижу здесь, около магазина, – как ты к людям пристаешь, по пятнадцать копеек просишь? Думаешь, не вижу, как ты пьяный ходишь по Рабочему? Учиться не хотят, работать тоже, лишь бы только выпить.

– Хватит мне морали читать. Вали лучше от сюда со своими орденами. Дед машет рукой и уходит в переулок. Мы с Батоном курим и смотрим, как подъезжают на машинах к магазину деревенские, грузят в багажник булки хлеба и батоны – запасаются для кладбища. Я спрашиваю Батона:

– Салют смотреть пойдешь?

– Не знаю. Может, пойду, а может, и нет.

Идем с ним ко мне – родоки приедут ночью, а до этого хата свободна. Я включаю телевизор. По первой программе – кино про войну, по второй – тоже. Батон ложится на диван и вырубается.

Я захожу в туалет и от нечего делать дрочу – представляю себе одну бабу с девятого. Я ее видел пару раз в городе с пацаном с ДОКа. ДОК – свой район, Рабочий с ним дружит – только с ним, больше ни с кем. Спускаю, вытираю плитки туалетной бумагой и выхожу.

Батон просыпается. Мы с ним жрем на кухне остатки котлет с черствым хлебом, запиваем морсом из варенья. Родоки оставили мне десятку, чтоб сходил в магазин, – половину можно пропить. У Батона – рубля два мелочью. Как раз хватит на пузырь чернила на точке в моем подъезде. Батон идет за чернилом, я – в продовольственный.

В магазине беру кровяной колбасы, батон, булку черного хлеба и поллитровую банку сметаны. Прихожу домой – Батон, гад, уже распечатал пузырь и выпил стакан.

– Что ты меня не подождал?

– Аи, ну… Я, это, подумал… Короче, хули так сидеть? Надо вмазать.

Добиваем пузырь, заедаем кровянкой с хлебом. Чернило уходит за пять минут.

– Хорошо, но мало, – говорит Батон. – Надо еще. Сколько у тебя осталось бабок?

– Ерунда – рубль с копейками.

– Пошли хоть пива…

– Пошли.

В «стеклянном» берем по бутылке «Мартовского». Мы становимся около ларька с мороженым и медленно сосем пиво. По улице мимо нас идет Наташа Гу-Гу со своей сумкой – рот разинут, голова набок.

Допиваем пиво, кидаем бутылки под куст. Я спрашиваю:

– Ну что, поедем в город салют смотреть?

– А что, будет салют?

– Ага.

– Откуда ты знаешь?

– В газете писали.

– Ты еще газеты читаешь, бля.

– Ну что, едешь или нет?

– А во сколько он?

– В десять. Как раз – пока доедем, туда-сюда.

Мы идем на остановку, садимся на троллейбус.

Народу – море. Все прутся в город смотреть салют: пацаны, бабы, малые со своими родоками.

Голова Батона мотается – он сейчас заснет. Я трясу его за плечи.

– Э, что такое?

– Ничего. Не спи – замерзнешь.

Выходим на площади Орджоникидзе. Я спра шиваю Батона:

– Ну что, на Советскую?

– Мне все равно – можем на Советскую, можем еще куда. А бабы там будут?

– Будут, не боись. Время еще есть – давай пройдемся по Первомайской. Может, кого и за цепим.

Идем по «рентгену». Батон, можно сказать, в норме – почти не шатается. Народу – не протолкнуться. Много нормальных баб. Я прикидываю, к кому подойти.

На скамейке около «Дуньки» – двое малолеток, лет по пятнадцать.

– Давай подвалим, – предлагаю я.

– Ну, давай.

Подходим, я говорю:

– Девушки, здравствуйте. А можно с вами по знакомиться?

Одна – высокая, толстая, некрасивая, а вторая – ничего: маленькая, черненькая, с короткой стрижкой. Обе в мини-юбках и черных колготках.

– А у вас сигареты есть? – спрашивает малая.

– Есть.

Батон вытаскивает пачку «Космоса» – там только три сигаретины, но это ерунда: у меня еще есть «Астра».

– Пошлите тогда во двор покурим.

Идем во двор пятиэтажки, где магазин «Могилевчанка». Там – никого: ни старух, ни малых. Все, наверно, смотрят салют. Им и переться никуда не надо – все видно из окна.

– А вы почему не на Советской? – спрашиваю я.

Малая кривит мордочку.

– Мы уже были. Там такая толпень – не протиснуться. Нам вообще этот салют по барабану. Мы его в том году видели, а сейчас так просто вышли – погулять.

Садимся на скамейку у подъезда. Батон дает бабам по сигарете и берет последнюю сам. Я достаю себе «астрину». Закуриваем. Я спрашиваю у баб: