Схватка

Вот почему голос проводника «давал петуха». Он знал, что убийцы уже поджидают меня внутри, и вел меня, как барана на бойню. Только он не ожидал, что его прикончат, чтобы устранить свидетеля.

Убийца поднял голову и взглянул на меня сквозь черные прорези в серебряной театральной маске. Рот маски был трагически изогнут книзу острыми уголками. С кинжала тягуче, как вишневый сироп, капала кровь смотрителя винных подвалов. В другой руке убийца держал зажженный фонарь с подкрученной фрамугой, отчего клин света напоминал огненный меч.

Драма в винных подвалах Варлойна…

Глупо играть в героя, когда против кинжала у тебя только кастет. Я решил удрать, но с другой стороны путь мне заступил человек в серебряной маске, чей рот был изогнут в задорной улыбке. Комик. Замаскированный убийца. Кинжал в одной руке, фонарь в другой. Умники, додумались напялить театральные маски, наверняка, у послов Степи идейку сперли! Я швырнул в него свой фонарь, комик отшатнулся, и в этот миг я проскользнул мимо него в спасительную темноту винных рядов. Если наддать, я смогу затеряться в темноте, это единственный шанс…

Которого больше нет.

Шутейник! Смотритель подвалов не соврал — он привел меня почти к самому месту, где находиться радостно изволил мой помощник. Вот бутылочный стеллаж, вот бочка — небольшая, с латунным краником, под нею забылся в пьяном сне мой друг-гаер, лежащий так, что даже капли из закрытого краника падают ему на лицо. Фонарь возле ног едва тлеет, видно, что свеча на последнем издыхании; из-под спины виднеется железная рукоять гладиуса.

Если я его брошу — пропадет гаер. Прирежут, чтобы досадить сбежавшему архканцлеру. Или — что хуже — возьмут в заложники. Ни того, ни другого я не могу допустить.

Сзади послышался частый шорох шагов, клинья света от двух фонарей начали сгребать паутину со стен.

Я решил вытянуть гладиус из-под хогга, но понял, что меня приколют раньше. Развернулся на каблуках. На меня мчались улыбчивая и кислая серебряные маски. Комик и трагик. Противоположности. Комик будет смеяться над моим трупом, а трагик поливать его крокодильими слезами.

Я сорвал с груди знак архканцлера и крутанул в воздухе на тяжелой золотой цепи. Острый край зацепил маску трагика, взвизгнул, выбив веер искр. Трагик нерешительно замер, а комик начал обходить меня сбоку, но я, не переставая вращать архканцлерский знак, саданул комика ногой в коленку. Попал удачно, комик охнул и отпрянул, запрыгал на одной ноге, сдавленно сыпля проклятия сквозь прорезь улыбки и размахивая фонарем. Трагик надвинулся, кинжал рыскнул острием, словно сам выбирал место для удара. Я отскочил и махнул цепью: знак врезался в предплечье трагика и кинжал выпал из его пальцев. Я вмазал ногой в живот убийце, попал, хотя целил пониже, и пока он, скрючив тело, пытался отступить, подхватил кинжал с пола. На синеватой стали виднелись кровавые разводы.

Теперь у меня есть оружие, хо-хо-хо!

Только как фехтовальщик я дуб стоеросовый, если не хуже.

— Хро-хру-хря! — послышалось за спиной. Пьяный голос Шутейника пробормотал невнятно:

Я небом проклят, я не свят.

И сам себе я кровный брат.

Везде печален мой удел,

Мирок мой жалкий уж истлел.

Истлел, как же, раздраженно подумал я. Не истлел, а пропитался вином, пьяная ты сволочь!

Комик напал справа, со стороны особенно высоких бочек, от которых шел сильный мятный дух. Глазные впадины улыбчивой личины напоминали дыры в ад. Я выставил кинжал, сталь визгливо ударилась о сталь, затем еще трижды; комическая маска пробовала мое умение фехтовальщика. Из прорези рта раздался смешок, и заключалась в нем бездна презрения боевым умениям выскочки-архканцлера.

Мы обменялись еще десятком ударов, причем у меня сложилось впечатление, что комик изучает мой стиль боя, который я мог бы назвать стилем кривого дуба. Изучает, чтобы завершить схватку одним точным ударом. Кинжал танцевал в умелых руках.

— Шутейник! — крикнул я, чувствуя, как паника начинает овладевать телом, как слабеют ноги.

— Тише, я сплю, — пробормотал гаер. — Не звените посудой!

Волны на берег ложатся

В кружеве белопенном.

Они умирают… и снова родятся!

Не думал, что буду спасать свою шкуру под философские стишата.

Я едва отбил удар, направленный мне в грудь. Улыбчивая маска резанула по моим глазам фонарем. Я невольно прикрылся рукой от светового меча и вовремя отступил — иначе танцующий кинжал пропорол бы мне живот. Он и вспорол… ткань мундира, черканул по ткани рубашки ледяным кончиком. Комик засмеялся — по-настоящему негромко засмеялся — и снова блеснул фонарем мне в глаза.

Я не страдаю повышенной эмоциональностью, но это маниакальное желание меня убить доведет до нервного срыва. Люди Средневековья все-таки просты — если человек мешает, нужно его устранить. Убить, ну разумеется, а что же еще? Убить — это легче, чем договориться, легче даже, чем купить человека, хотя купить порой проще, намного проще.

А где трагик? Я как-то упустил его из виду… Исчез! Верно, наладился в обход, сейчас прыгнет мне на спину. Я оглянулся и едва не пропустил удар в горло.

Тебе, девица, я пою

Я признаю красу твою.

И с прелестей твоих цветок

Сорвать хочу как ветерок.

Стихи Шутейник черкает разные, в том числе вот такую лабуду с эротическим подтекстом, за который ему хочется свернуть набок шнобель. Но мне нужно прикрытие для спины, иначе худо будет. Пьяного хогга можно растормошить, я уже видел, как это делал Кардал, владелец трактира, где Шутейник подвизался исполнять песни.

Я отступил назад, к хмельному телу моего товарища, и вслепую ударил его каблуком. Не знаю, куда угодил (кажется, в голову), но попал изрядно, ибо Шутейник вскрикнул:

— Ау!

— Драка! — гаркнул я. — Держи спину Волку!

— Лад-душки во… ик-ик-ик!

Молчаливый комик ринулся на меня, саданул кинжалом в прыжке, я качнулся в сторону и неловко отбил удар, так, что мой оружие выметнулось из пальцев и зазвенело по полу. Улыбчивая маска надвинулась, решила покончить с архканцлером как можно быстрей, пока окончательно не очухался мой пьяный товарищ. Я перехватил руку с кинжалом, отвел, и, вспомнив заветы вольной борьбы, навалился на врага всем телом и опрокинул.

Мы схватились на скользком холодном полу. Я удерживал руку с кинжалом и пытался нащупать горло противника, а он яростно колотил по моей спине фонарем. Было больно.

— Шутейник! — хрипел я. — Сзади! Держи спину!

Лукавая маска улыбалась мне в лицо. Сверкали в прорезях глаза. Горло убийцы было надежно скрыто стоячим воротником камзола, и мои пальцы бестолково елозили по гладкой ткани.

Наконец фонарь вылетел из рук убийцы, видимо, отломилась ручка. Комик схватил меня за волосы. Я саданул кулаком ему в ухо, и, кажется, удар мой получился сильным, так как улыбчивый рот выдохнул:

— О-о-о…

Ладонь лукавца сместилась на мой затылок, пальцы скользнули по коже, зацепили шнурок с Ловцом Снов и, поддев его, сорвали. Я услышал, как шарик амулета запрыгал, цокая, куда-то во тьму.

Черт, теперь не отыскать… И я остался без защиты от Стражей. Мою душу выдернут, обязательно выдернут из этой реальности!

Внезапная ярость придала сил.

Я перехватил запястье врага обеими руками, выгнул резко, услышал, как хрустнули суставы и направил острие в правую глазницу маски. Комик понял, что я хочу делать, и задергался подо мной, но я был сильнее. Кинжал воткнулся в правую глазницу, взрезая серебро маски, тело убийцы выгнулось в предсмертной судороге. Уста маски, мне показалось, приоткрылись в немом вопле.