Сибиряки

— Когда же?.. — Ольга не смогла выговорить: похороны.

Лунев понял ее.

— Завтра в пять. Прощайте, Ольга Владимировна, я должен поторопиться.

И он зашагал частыми небольшими шажками. Чувство жалости, угрызения совести за ее порой не знающее границ подтрунивание над Луневым охватили Червинскую. Почему так устроена жизнь, что человек никогда не находит утешения в том, что ему проще всего дается? Таков и Лунев, и Алексей, и сама она, Ольга. Разве Алексей больше любил ее, чем любил бы Лунев? Или другие, сто раз предлагавшие ей свою руку? И почему непременно Алексей, с которым все уже кончено? А Лунев? Ведь сама же покойница говорила ей, сколько красивых девушек готовы хоть сейчас за него замуж. А вот ему почему-то нужна именно она, Ольга… Фу, какие пошлые мысли лезут в голову! У человека умерла мать, а она… Как могло случиться, что она ни разу не удосужилась даже спросить его, чем была больна его мама!..

Дома Ольга попробовала писать, тем более, что диссертация последние два месяца не сдвинулась с места, но и за столом — те же навязчивые мрачные мысли об Алексее, Луневе, собственной никчемности…

Романовна не трогала Ольгу. Знала, что в таком расстройстве ее лучше не бередить. Не окликнула, не спросила она Ольгу и тогда, когда та, вскочив, схватилась за шубку. Ничто, походит, проветрится — и прискачет. Тогда и поговорить можно.

Старушка прибрала со стола и хотела уже идти на кухню, когда чьи-то настойчивые звонки снизу заставили ее вернуться и пойти открывать дверь.

— Алешенька? Ну заходи, заходи, соколик. Только ведь Оленьки-то нет, вышла…

— Замуж?!

— Пошто замуж-то? Испугал даже. И чего это тебе в голову такое пришло? Да проходи, чего встал-то! Да как вы не встретились-то с ней? Она ведь какую минуту…

Поздняков тяжело поднялся крутой лестницей за Романовной, разделся, прошел к дивану. Все по-прежнему: те же рассыпанные по письменному столу книги, небрежно, стопками, ноты на фортепьяно. Словно и был-то он здесь вчера, час назад. Где же Ольга?

Старушка предложила чай, но Поздняков отказался. Романовна и не настаивала.

— Ну что у тебя? Семья-то как?

— Кажется, здорова.

— Эк ты — кажется! Ты что ж это, по праздникам дома бываешь? Пошто загадками говоришь?

— А разве вам Оля не говорила?

— Что? Уж не ушел ли?.. от семьи-то?

— Нет, няня, пока не ушел.

— Опять: пока! Как у вас, нонешних-то, все просто. Хочу — живу, хочу — не живу…

— Я целый месяц был в Качуге, няня. Вот только вчера вернулся.

— Ну и слава богу… что вернулся. А Оленька в расстройстве большом. Уж чего у нее стряслось, не ведаю, а очень даже расстроенная была.

— Куда она ушла, няня?

— Говорю же тебе: не знаю. Завсегда она так, когда не в расположении, по улицам бегает. И ты ее не тревожь. Шел бы тоже куда лучше.

— Я буду ждать Олю.

— Зачем?

— Ну хотя бы затем, чтобы сказать ей: я тебя люблю и не могу жить без тебя, Оля, — улыбнулся Алексей, видя, как помрачнело лицо старушки.

— Ну и глупо! Ты, конечно, прости меня, но ей-богу ты… это самое… зря ты это. Ах ты, матушки, грех-то какой, грех-то какой!!

— Да, грех, — машинально повторил Алексей, уже думая о своем.

— Да разве не грех? Вам ли детей иметь, коли сами еще дети глупые! И что это ноне за мода пошла детишек бросать. А жен, так и вовсе. Вот и подумаешь тут выдавать замуж. Нет, Алешенька, уж что-что было худого раньше-то — ничего не скажу, не спорю, а уж такого сраму, чтобы детьми родными бросаться — не допущали.

Поздняков ожил, вслушался в воркотню Романовны, рассмеялся.

— Но ведь я еще никого не бросил, няня!

— Знаю тебя, не скалься. Чего в голову вобьешь — так ничем не совратишь, помню. Мало тебе родители Оленькины говаривали — и так уж, и этак уж — а ты что, послушал их? И родительницу Оленькину, почитай, ты первый в гроб вогнал… Ой, да что я болтаю-то…

Алексей молча серьезно смотрел на Романовну.

— Ты уж прости еще раз, Алешенька, если чего лишнего говорю, а об Оленьке ты не смей думать. У нее, может, дело к тому идет, чтоб устроиться. Вот и в расстройстве, видать, потому…

— За Луневым?

— За ним, за Яшенькой. Хороший он…

— Ну что ж, пусть Оля и решит, кто ей лучше, — поднялся с дивана Алексей.

— Слава-те, господи! — вздохнула старушка. — Решит, решит она, не сумлевайся!.. Да и ты реши, обдумай все, соколик мой. Детишек-то бросать — это ж все одно, что прикончить их, как котят малых. Кем они без отца-то вырастут?.. Семья ведь — она не забудется. А Оленька вольный человек… Чего ж ты зараз две души губить хочешь? Богом прошу тебя!.. — И Романовна, продолжая увещевать Алексея, легонько вытолкнула его за двери.

9

Жизнь широко улыбнулась Лешке Танхаеву-Фокину. Хвастал перед водителями, что родным племянником доводится парторгу ЦК, а вышло так, что не племянничком, а единственным его сыном! Долго не верили Лешкиному счастью ремонтные рабочие и шоферы автобазы, пока сам Наум Бардымович, новый Лешкин отец, не сказал им:

— Почему не верите? Почему не похож? Я маленький был — тоже рыжий был, на солнце лежал много…

Посмеялись шутке Танхаева, в последний раз подивились такой оказии — и поверили, примирились.

Теперь Лешка мог не прятать от цепких глаз да жадных ушей сплетников ни своей добротной одежки, ни законных сыновних прав — живи, Лешка.

И Лешка зажил счастливо и спокойно. За отцом к девяти машина заходит, а Лешка к восьми ноль-ноль уже в цехе. Правда, закрепленной машины за ним пока нет, но зато попутных — на выбор! Вот и сегодня вышел из ворот Лешка, огляделся: не идет ли попутная? Заскочить в кузов — плевое дело. Не ходить же пешком, когда есть в городе транспорт.

Лешка пересек улицу, зашагал тротуаром, туда, где у магазина стоял кузовной ЗИС и рабочие снимали с него последние ящики. Лешка обошел машину, по эмблеме на дверцах кабины определил ее принадлежность, крикнул сидящему за стеклом водителю:

— Привет!

Водитель опустил стекло дверцы.

— Ты чего, рыжий?

Лешка подбоченился, деловито спросил:

— Вы не в Маратово? Мне в Северотранс надо.

— Ладно, ступай, ступай! Ишь, какой пассажир нашелся!

Лешка хотел отойти и поискать попутную машину, но слишком невежливый тон водителя задел его за живое.

— Эх ты! Я думал, ты шофер, а ты липа! Стоп-сигнал без лампочки, номер грязный!..

— Ну-ка мотай отсюда, щенок! Тебя не спросили!

— Спросишь еще! Вот позову автоинспектора, он тебе проколет дырку в талоне!