Сибиряки
Шрифт:
— Что?!
— Помолчите, Червинская!
— Молчу, Сергей Сергеевич.
— Десять суток домашнего ареста!
— Благодарю!
— Пятнадцать суток!!
— Все?
— Товарищ Червинская!.. Простите, товарищ генерал…
— Я могу идти? — дернула плечом Ольга.
— Это черт знает что такое? Идите! А вам, — добавил генерал, когда Червинская отошла к вагону, — вам объявляю выговор, товарищ военврач первого ранга. Безобразие! Будто в тайге из берлоги выкопали… Распустились!
— Простите, товарищ генерал, но Червинская коренная москвичка. В Иркутске она пять лет, а в нашем поезде только с июля…
— Москвичка?
— Не знаю… Ольга Владимировна… вероятно, Владимир…
— Не стройте из меня дурака! Я спрашиваю, кто ее отец?
— Помнится, тоже медик… Даже, если не ошибаюсь, в какой-то степени известный медик… Да-да, именно так. Она мне как-то называла кафедру, которую ее отец вел в клинике Склифосовского…
— Профессор Червинский? Удивительно… Впрочем, что же тут удивительного… Да-да, конечно… Гм, да. Ну что ж, замените ей арест выговором, товарищ воеврач первого ранга. Устным выговором. И научите обращению к старшим. Можете быть свободны.
Уже в пути начальник поезда объявил Ольге о милости генерала.
— Благодарите вашего покойного папашу, Ольга Владимировна. Посмертно хранит вас от ваших неблагоразумных поступков.
— А знаете, Сергей Сергеевич, если бы он сказал мне еще одну пакость, я бы ему дала оплеуху!
— И пошли бы под трибунал.
— И пошла бы! И там бы оказала: война — войной, а человеческое достоинство уважайте!
— Верю, скажете. И кого же вы убедите?
Синие глаза Ольги гневно сверкнули.
— Не знаю. Вас с вашим генералом, видимо, не убедить.
— Ну вот и договорились. Свое самолюбие уважаете, а мое не щадите…
— Я защищаю женское самолюбие, а не свое!.. Или теперь и вы заставите меня выслушивать подобные вещи?
— Нет-нет, зачем же. Да и без того в ухе звенит… Так-то. Вот почитайте-ка на досуге. А то с вами еще что-нибудь заработаешь. — И оставил на столике Ольги книжку.
Ольга не сразу взяла ее в руки. Книжка оказалась не чем иным, как строевым уставом РККА от 1941 года.
«Что же, выходит, и он за меня „заработал“ от этого хама с ромбами? Дают же таким право играть с людьми, как с оловянными солдатиками. Да и я хороша, промолчала бы уж, не раздувала огня — так ведь сама себе враг: и не хочу, а наговорю лишнего…»
Врачебный обход близился к концу. У одного из тяжелораненых Ольга задержалась дольше обычного. Только что оперированный, с ампутацией обеих ног, он еще находил силы улыбаться, отпускать шутки. Червинскую сразу же расположило к себе его добродушное, несколько одутловатое лицо с мягкими чертами и внимательными, дружески приветливыми глазами. Оказалось, тоже москвич. Даже жил сравнительно недалеко от Червинских. И Сибирь знал, дважды бывал в Иркутске. Обрадовался, услыхав, что построили-таки хороший мост через Ангару, но удивился, что в городе до сих пор нет ни одного трамвая.
— Старый купеческий город, Ольга Владимировна. Даже при нэпе были там такие миллионерищи — диву дашься. Чайные, мануфактурные монополии держали. Фаянс из Китая, мясо из Монголии, меха из Якутии возили. Пароходство, промыслы, рестораны, игорные дома, скачки. Золото у концессии торговали. Магазины, торговые ряды по всем сибирским городам и городишкам без малого…
— Да вы уж не историк ли?
— Нет, Ольга Владимировна, я солдат. В германскую собой командовал, в гражданскую ротой, в финскую полком, сейчас
вот дивизией… откомандовал. Пятнадцать раз ранен был, два раза тонул, раз горел, раз газом травился, дважды из-под земли выбирался, а тут такая плевая штучка — и на тебе, отгулялся.— А вы… вы генерал?
— Был таким. Комбригом числился. Да переаттестацию не прошел — грамотешка… Дали полковника.
Ольга невольно сравнила этого милого, исковерканного огнем и железом человека с напыщенным медиком-генералом. Какая злая шутка судьбы!
— Скажите, — спросила Червинская, — вот вы говорили о готовящемся окружении Москвы, кольце и так далее. Это… опасно?
— Еще бы!
— Вот как? А почему же в таком случае затянули с эвакуацией?
Мутные карие глаза полковника чуточку вспыхнули, прояснились.
— Один офицерик то же самое меня на разборе спрашивал.
— А вы? Что вы ему ответили?
— Сказал, что такой вопрос не достоин звания офицера. Вот вы спрашиваете: почему не эвакуировали Москву? А кто вам сказал, что это необходимо?
— Не понимаю. Но ведь вы сами сказали: опасно. И ведь ее в самом деле эвакуируют; учреждения, заводы… Правительство, говорят, уже в Казани…
— Заводы, учреждения — это еще не эвакуация. Им надо работать, а не зажигалки тушить да дыры заделывать. Правительству тоже виднее, где быть… Но представьте, оставили бы сейчас Москву все жители, ополченцы, войсковые части. Какой бы вопрос вы задали мне в таком разе? А опасно — так ведь вся война опасная штука.
— Да, конечно. Но быть в это время в Москве и думать, что совсем близко немецкие танки, что вот-вот…
— Это вы только так думаете: вот-вот. А немцы — те вряд ли могут так думать. Помню, мы финскую группу одну зажали в кольцо. Все, казалось бы, еще немного нажать — и крышка. А сунулись — доты новые объявились, а что за ними — черт его, финна, знает, что у него там еще за сюрпризы… Вот и потрухиваем оба. Нам страшновато его приканчивать, а финн, поди, ждет, откуда что на него свалится. Психическая это штука — война. А для тех, кто не видит ее, — и вовсе. Уверяю вас, на КП спокойнее спишь, чем вот на этой полке… Извините, Ольга Владимировна, горло перехватило…
Светало. Червинская вернулась в свое купе и, не включив свет, без сил повалилась на подушку. И вдруг нащупала под рукой конверты. Вскочила, зажгла лампу, присела к столику. Письма (их положил, конечно, Савельич) были от Лунева и одно, короткое — Алексея. Не сдерживая порыва, разорвала конверт, впилась в строки:
«Оля!
Долго ли еще будем играть в прятки? Хочешь, верну тебя в Иркутск?..»
Ольга не удержала улыбки. Как он самоуверен. Плохо же подействовало на него ее нравоученье.
«…Только напиши, дай согласие — завтра же пойдет телеграмма. В любой военный госпиталь, а то и в свой институт вернешься. Только напиши…»
И опять, уже вслух, рассмеялась Ольга. Будто в Северотранс свой вербует!
«…Оля, ответь: зачем ты это все сделала? Уж лучше бы просто удрала и лунатика своего с ума не сводила. Он и до тебя, похоже, винтики растерял…»
Ольга смеялась. Про ее жениха такое расписывать! Ох, Алешка, Алешка…
«…Свиделись с ним у Романовны, сказал ему из жалости пару слов, чтобы не хныкал да женился скорей…»