Сибиряки

— Ну не болван ли! — вслух воскликнула Ольга.

«…О Романовне не беспокойся. Будет туго — к себе заберу или сам к ней перееду. Вот, пожалуй, и все. Оля, милая Оля, очень прошу, дай согласие вернуться. Хочешь — сам это без тебя сделаю?..»

«Этого еще не хватало! — струхнула Ольга. — Да он и в самом деле с ума сошел! Думала, попишет да и отстанет… Дернула же меня нелегкая написать! На пять писем не ответила, на шестое… Неужели он еще натворит что-нибудь?..»

«…Жду ответа. Жду тебя, Оля. Жду, целую, твой Алексей».

Ольга отвела рукой шторку, бесцельно вгляделась в окно, в уходящие назад голубые в рассветной дымке пашни, придорожные постройки, разбитые в щепы товарные вагоны. Что же ей теперь сделать, чтобы не оказаться в ловушке, чтобы устоять?..

Громкий стук в дверь оторвал от окна Ольгу.

— В чем дело, Савельич?

— Воздушная тревога, товарищ военврач третьего ранга! Приказано по своим вагонам! — И пробежал дальше.

Ольга поспешно накинула на себя шинель, выбежала в тамбур. Закрепленный за ней вагон был вторым от служебного. Здесь ее уже ждали фельдшер, медсестра и два санитара.

— А, доктор! Опять пожаловали? Не спится?

Полковник лежал, бросив поверх одеяла на всю длину своего обрубленного войной туловища жилистые могучие руки, глядя на тихо вошедшую в вагон Червинскую.

— А вы тоже не спите? — стараясь не выдать волненья, спросила Червинская.

— Не спится, доктор.

Мимо, один за другим, торопливо прошли военврач, санитары. Приглушенно захлопали двери. Раненый вопросительно взглянул на Червинскую.

— Что это, доктор, уж не воздушная ли тревога?..

— Тсс! Не пугайте других. Такой вопрос, товарищ полковник, недостоин звания офицера.

— А вы герой, доктор. Шутить в таком деле — не всякий солдат сможет. Хотите, я расскажу вам один случай?..

Поезд дернулся, завыл тормозами. В соседнем купе шлепнулся на пол, заорал раненый. И в тот же миг с гулом пронесся где-то над головой поезда немецкий бомбардировщик. Несколько взрывов почти одновременно тряхнули вагон. Со звоном вылетели стекла задраенных окон. А поезд уже снова набирал скорость. Отчаянно стучали, торопили друг друга перепуганные вагоны. Заворочались, застонали, закричали разбуженные люди. Червинская с медперсоналом металась от одного раненого к другому, успокаивая, упрашивая держаться за поручни, стяжки. От бешеной скорости поезд трясло и бросало, как в лихорадке. И опять гул, взрывы, уже за поездом. И вдруг снова резкая, почти на всем ходу остановка… Гул и взрывы где-то впереди поезда. Все перепуталось, смешалось в окровавленную вопящую массу. И снова дернулся, побежал поезд…

Широко раскрытые глаза полковника застыли в улыбке. Ольга испуганно кинулась к нему, схватила за руку.

— Все в порядке, доктор, — прокричал тот, силясь перекрыть стоны. — Я бы этого машиниста… к ордену… не задумался!

Глава восемнадцатая

1

ЗИС-101 спустился на лед и, быстро набирая скорость, понесся по Лене.

Лешка, сидя на переднем сиденье рядом с Ваней, так и впился глазами в несущиеся навстречу голубые ленты ледяночки, сугробы обочин, вешки-елочки. А справа и слева медленно уходят назад высоченные приленские горы, отвесные бурые «щеки» скал, взбегающая к самым вершинам гор черная заснеженная тайга. Уже давно проехали то место, где Лешка летом разводил костер и купался и еще не знал слова «война». Не доходил до Лешки страшный смысл этого слова и первые месяц — два, когда на автобазе и в мастерских, в магазинах и на базаре жизнь, казалось, текла по-прежнему, и только суровее стали лица горожан, реже слышались на улицах веселые баяны и песни, а под изрыгающими сводки громкоговорителями все чаще толпились люди. По-настоящему ощутил Лешка смрадное дыхание войны, впервые увидав раненых, когда управленческое здание Ирсеверотранса взяли под госпиталь и крытые брезентами грузовые машины одна за другой подвозили людей в белых окровавленных повязках, безногих, безруких, а то и так, на носилках. А потом стали пустеть базары, мясные и молочные отделы в магазинах, а там и вовсе стали давать продукты по карточкам. И новые, незнакомые до этого слова пришлось выучить Лешке: «отоварили…», «дают…», «эвакуация», «смерть фашистам!» Редкостью стали дома шницели и пельмени, чаще пустые щи и картошка: картошка-пюре, картошка «в мундире», картошка жареная, картошка «фри»… А еще больше понял Лешка ужас войны, когда увидал первые колонны парней, уходивших на фронт, проводы, слезы. Реже, много реже стали его катанья на эмке, зато дольше приходилось бывать в гаражах, хотя рабочий день Лешки оставался четырехчасовым и никто не заставлял его торчать дольше. Но ведь взрослые-то торчали! Да еще работали — сроду так не старались! Уходили на фронт и с автобазы. Уходили рабочие, шоферы. А их места все чаще стали занимать женщины и девчата. Ушел на фронт водитель ЗИС-101, сел на его место Ваня. Лешка порадовался новому переводу Вани, да тут же и забыл — некогда ему нынче кататься: целые дни в автобазе, вечера — в школе, по ночам — и то за книжкой да над задачами. Редко когда выпадет свободный часок «проветриться», как говорит папа Нума. И вчера Лешка не хотел ехать сюда, в Качуг: надо было к Вовке зайти, разузнать все да помочь доброй Клавдии Ивановне выбить из Вовки дурь. Уж кто-кто, а Лешка хорошо знает, что такое уличная шпана, что такое первая кража. Трудно потом от этой заразы отстать, смелость большая нужна себя по рукам стукнуть да так, чтобы опять не чесались. Но другое дело — Лешкино житье-бытье, былое Лешкино горе, когда кишка кишке жалуется, зубы с голодухи стучат. А ему-то что за нужда с «улицей» знаться, Вовке? Сыт, одежка, обувка ладная, мать такая ласковая… Ну отец, правда, ушел… Так разве из-за такого отца на мать бычиться надо? Со шпаной знаться?.. Эх, Вовка, Вовка, маленький ты еще, ничего ты еще в жизни не знаешь…

2

Тяжелые грузовые машины и десятитонные «воробьевские» прицепы с воем проносились мимо по обратной колее ледяночки, поднимая за собой столбики снежной пыли. Шли машины и впереди и позади ЗИСа, неся на себе сотни, тысячи тонн северных грузов. Но «мало, мало, мало!» — жалуются моторы. Приискам нужен хлеб, сталь, механизмы! Стране нужно золото, золото, больше золота! Золото — это танки, хлеб, пушки, автомобили!..

На Жигаловском транзите вереницы машин, ожидающих разгрузки. А машины подходят, еще, еще… Не успевают грузчики, не справляются с таким натиском краны. Водители, сидя на ящиках и бочонках, балуются холодным чайком, похрустывают огурчиком да капусткой — дома сутками не бывают, только и перекусить, что в дороге.

— Чай без сахара, товарищи! — первым весело поздоровался с водителями Танхаев.

Шоферы повставали с мест, дружно приветствовали приехавших.

.— И то правда, Наум Бардымович, — заметил один водитель Танхаеву, — сахарку-то уже в Иркутске не сыщешь. Скоро, видать, чай-соль говорить будем.

— А если и будем? — уже серьезно спросил Танхаев. — В Москве люди по двести граммов хлеба в день получают, в Ленинграде совсем голод. А ведь работают люди; день работают, ночами на крышах сидят, зажигалки немецкие тушат.

Гордеев, не вступая в разговор, наблюдал за Танхаевым. Коротконогий крепыш, подчас до наивности простодушный и необидчивый, был для него вечной загадкой. Подсознательно Гордеев всегда ощущал какую-то осторожность, даже, пожалуй, недоверчивость к себе этого словоохотливого и всегда приветливого человека. Явно симпатизирующий Позднякову, чуть ли не преклоняющийся перед его твердой волей, решимостью, Танхаев в то же время в любых спорах Гордеева с Поздняковым или отмалчивался или вставал на сторону главного инженера. Что это? Снисходительность к старику или боязнь слишком крутых поворотов? Вон ведь как все повернул Поздняков! Но ведь не убоялся же Танхаев первого и самого страшного риска с ледянкой… Нет, непонятен, необъясним для Гордеева Танхаев. Может быть, отчасти и потому согласился он на настойчивые просьбы Наума Бардымовича ехать с ним на ледянку…

Водители, подчиняясь Танхаеву, стали серьезны.

— Да мы и сами понимаем, Наум Бардымович.

— Имя еще там трудней, разве не знаем.

— Была бы водочка, а сахарок — бог с ним!

— С резиной у нас туго, Игорь Владимирович, — обратился один из них к главному инженеру.

— Гляньте, на чем ездим, — подхватили другие. — Не будет покрышек — сорвем перевозки.

— А еще мороз за пятьдесят как перевалит, так и лопаться начнут наши колесики. Новых бы надо.

— В резине нам отказали, товарищи, — сухо проронил Гордеев.

— Это как же?!

— А ездить на чем?!

— Ничем не могу помочь, — пожал плечами Гордеев. И, поймав на себе прицельный взгляд Танхаева, непроизвольно добавил: — Резина — компетенция начальника управления, попробуйте обратиться к нему.

— А план — чья компетенция?!

— С нас все, а нам — ничего?!

— Тце, тце… Взрослые люди, о трудностях говорили сейчас, — вмешался Танхаев, видя, что страсти водителей могут переступить рамки. — Решать надо! Самим решать надо! Искать!..

Подошли еще водители. Молчаливым кольцом обступили Танхаева.

— Нам на машины бы только покрышек, Наум Бардымович. И так уже с полуприцепов кой-кто поснимал колесики.

— Без полуприцепов труба! Я на полуприцепе по пятнадцать тонн, а когда железо — по двадцать в Жигалово привожу! А без них плохо будет. Труба.

— Думать надо. Набивать утильные покрышки, — неуверенно посоветовал Танхаев и оглянулся на Гордеева.

— Пробовали, — ответили сразу многие.

— Надысь вон Рублев Николай Степаныч с папашей своим смудровали: чурбачки из березы вытесали да в утильную покрышку позатолкали. А выехали на лед — куда чурбачки, куда покрышка!