Сибиряки
Шрифт:
Только к вечеру начальник поезда вызвал к себе в купе Червинскую.
— Ваше счастье, Ольга Владимировна. Поезд наш встает на ремонт. Пять дней можете побыть дома. А уж в субботу к десяти утра прошу без опоздания.
— Лечу, Сергей Сергеевич!
— Стойте!.. Вы уж только, пожалуйста, насчет уставчика не забудьте.
— Есть! — озорно козырнула Ольга.
— Ну вот, а говорите: читали. К этой… без шапки-то… рук не прикладывают.
— Разрешите идти?
— Разрешаю. Так, значит, имейте в виду: в субботу в десять
В коридоре Червинская столкнулась с вытянувшимся перед ней санитаром.
— Савельич, а вы?
Старичок только пожал плечами.
— Но ведь у вас же здесь дом! Разве вы не сказали?
— В Хомутовом. Да вот… Стыдно проситься-то, Ольга Владимировна. Меня ведь, почитай, в кажном городе отпускали…
— Боже! Быть рядом и не побывать дома! Подождите!..
Ольга вернулась к начальнику поезда, выпросила увольнительную Савельичу и, обрадовав старика, как девчонка, выскочила из тамбура.
Через полчаса быстрой ходьбы она уже названивала Романовне условные три коротких.
— Оля… Оленька!..
Романовна качнулась вперед и повисла на руках своей любимицы. Ольга подняла ее, зацеловала, задушила в объятиях.
— Няня! Нянечка! Милая! Золотая!..
— Родненькая моя, наконец-то…
Старушка судорожно комкала губы, гладила по лицу, по шинели Ольгу и не чувствовала, как по щекам ее катились крупные слезы. Она словно не верила себе, что дождалась-таки вымечтанную, выплаканную в молитвах Оленьку, и гладила, гладила…
Они поднялись лестницей, и Ольга, усадив обессилевшую от счастья Романовну, закружилась по комнате.
— Дома! Дома, нянечка! Опять дома! Даже не верится!..
Она подскочила к фортепиано, откинула крышку и наугад забарабанила первую пришедшую в голову пьесу. И снова захлопнула крышку, схватила со спинки брошенное ею при сборах платье, прижала к груди, к шинели.
— Словно я и не уезжала, нянечка.
И, опять отшвырнув платье, уселась к столику.
Романовна молча следила за бестолковой суетней Ольги. И вдруг спохватилась, захлопотала.
— Ой, да что же это я, батюшки! Ведь проголодалась, поди, Оленька…
Ольга наконец сняла шинель, бросила на сундук под вешалкой. И тоже выбежала на кухню.
— Нянечка, не хочу. Я сыта, нянечка. Дай лучше на тебя наглядеться.
— Все сытые, все не хотят…
— Кто же все, няня?
— И Яша твой, приходил, бывало, и Алексей тоже…
— Как он, нянечка?
— Яша-то?
— Алексей.
Романовна с укоризной взглянула на Ольгу, снова занялась самоваром. Ответила не сразу:
— А чего ему? Вроде бы постарел малость, а так что же ему делается… Насовсем ты, Оленька, или обратно ускачешь?
— Ускачу, няня. В субботу в десять уеду.
— Батюшки! — всплеснула Романовна. — Да ведь это как же, Оленька?.. Это, выходит, что?.. Пять деньков дома? Может, опосля с другим поездом уехала
бы?Ольга жалобно улыбнулась, притянула к себе готовую заплакать старушку.
— Нельзя, няня… Теперь уж нельзя, нянюшка, — повторила она, думая о своей нелепой выходке на вокзале.
— Яшу, стал-быть, тоже не повидаешь. Был он… раза три был, все о тебе справлялся…
— Не часто же!
— Тоже делов, видать, много. На тебя все жаловался, что письмами его не балуешь. А этот раз был — радостный такой прибег, — меня всю закружил: Оля, говорит, домой будет… От профессора, говорит, прознал…
— Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом, няня. Опять ты мне о своем Яше..
Утром, едва позавтракав, Ольга засобиралась.
— Куда ты бежишь, опять, Оленька?
— В институт. Прости, нянечка, я недолго. Ну как же мне не побывать там!
И, чмокнув на ходу в лоб Романовну, убежала.
Выйдя на набережную, Ольга направилась вдоль Ангары в сторону клиник. Чистый, как сама Ангара, морозный воздух приятно щекотал щеки, бодрил. Широкий, сразу же под дамбой ледяной заберег осел, потрескался. Редкими темными глазницами парили проруби. А там дальше, за ледяной кромкой, окутанная туманом шуршит шугой, торопится Ангара: упрямая, своенравная, непокорная сибирячка…
«Может быть, все же позвонить Алексею?.. Нет-нет, ни за что! Глупо!.. А если Сергей Борисович снова предложит мне вернуться к нему? Ведь все равно: мотаться в поезде или торчать на одном месте… но зато диссертация, сложные операции… Интересно, что за открытие собирается сделать профессор? Головной мозг — это же моя область, моя тема диссертации…»
В институте Червинскую немедленно окружили, забросали вопросами:
— Вы возвращаетесь?
— Когда же к нам, Ольга Владимировна?..
— Ольга Владимировна!..
…Профессора в институте не было.
Потекли безрадостные, томительные дни ожидания чего-то… но чего именно? Новой предстоящей разлуки? Нет! Случайных встреч?.. Ах, если бы не Романовна, если бы можно было взять ее с собой — вырвалась бы отсюда, из этого тяжкого, неотвязного, гнетущего ожиданья!..
— В театр сходила бы, Оленька. Ну чего ты все за книжкой сидишь? Ровно меня караулишь…
— Не хочется, няня.
— Так бы прошлась. На людей поглядела бы.
— Нагляделась.
— Чем же тебя, голубку, развеселить? Маленькую-то, бывало, сказкой, причудкой какой позабавлю, а теперь чем?
— А знаешь, расскажи мне свою причудку, нянечка. Нет, в самом деле… Я хочу снова, хотя бы на миг, побывать в своем детстве, нянечка….
В пятницу, в самый канун отъезда, Ольгу срочно вызвали в институт. Именно вызвали, так и сказали:
— Вас в клинику вызывают, Ольга Владимировна. Срочно…
Предчувствие не обмануло Червинскую. Ее немедленно провели к профессору.