Сильнее бури
Шрифт:
– Ай-яй, дорогой Муратали… Что же это ты валишь с больной головы на здоровую? Я тебе друг, я очень уважаю тебя, но… - Он повернулся к дехканам и ударил себя кулаком в грудь.
– Но правда для меня дороже дружбы! Я и под мечом говорил бы только правду! Я видел - и все видели, - как наш уважаемый бригадир беседовал с уважаемым Юсуфием…
– Он приходил ко мне. Верно. Но…
– Ага!
– торжествующе воскликнул Гафур.
– Вы беседовали! И если ты наговорил ему бог весть что, так зачем же от этого отрекаться? Ты держись своих слов, расскажи нам, за что ты оклеветал мою несчастную племянницу.
– Ты же не слышал, о чем мы говорили, Га- / ФУР, - как-то беспомощно произнес Муратали.
–
У
Гафур язвительно ухмыльнулся:
– Никто, и вправду, не слыхал, о чем вы толковали. И никому не дано узнать, что у тебя были за мысли. Может, праведные, а может, и нечестивые… Ты не обижайся на меня, дорогой, за правду, но как ты докажешь…
Однако Гафуру не удалось закончить свою обличительную речь. Вперед выступил Погодин. Он дружелюбно улыбнулся Муратали и сказал, адресуясь не столько к Гафуру, сколько к дехканам:
– А Муратали-аМаки и не надо ничего доказывать. Мы верим ему. Я было подумал сначала, что Муратали-амаки попался на удочку Юсуфия, но если он говорит, что Юсуфий вывернул его слова наизнанку, значит так оно и было. Я убежден, что этот борзописец, не сумев заручиться поддержкой дехкан, постарался выдать желаемое за действительное.
– Эй, эй, директор!
– крикнул Гафур.
– Легче на поворотах! Не клевещи на партийную печать!
– Мы уважаем партийную печать, - возразил Погодин, - это наш голос, голос народа. Вот потому-то наш прямой долг - срывать маски с клеветников и газетных лихачей, пробравшихся в редакции и позорящих звание советского журналиста!
– Ай, директор, ты говоришь так потому, что Юсуфий погладил кой-кого против шерсти.
– Юсуфий выступил по вопросу, в котором и не пытался разобраться. Кто-то, видно, насовал ему за пазуху пустых орехов! Его беседа с Умур- заковой была какая-то странная. В вопросах Юсуфия чувствовалась явная предубежденность. Со мной он и совсем не захотел разговаривать. Он поет с чужого-голоса, друзья. Вместо того чтобы поддержать алтынсайцев в их смелом начинании, он бросил камень на дорогу, по которой вы идете к счастливой, зажиточной жизни.
– Верно, Иван Борисович!
– откликнулся из толпы Бекбута.
– Уткыр метил в Айкиз, а попал в нас!
– Еще неизвестно, в кого он метил!
– Айкиз для нас старалась!
– Она/нам добра желает!
– Уткыр писал с закрытыми глазами!
– Не дадим в обиду Айкиз!
– У него очки темные, мешают видеть!
На скамейку вспрыгнул Керим, заговорил, стараясь перекричать расшумевшихся дехкан:
– Да что вы заладили: Уткыр, Уткыр! А не приложил ли к этой статье руку наш уважаемый раис? Он вцепился нам в халаты и хочет оттащить нас от целины! Он показывает всем бурю, о которой мы уже и думать забыли, через увеличительное стекло: глядите, мол, какая страшная, дехкане перед ней - букашки!
– Он нас не только бурей стращает!
– Он-то, наверно, и толкнул под локоть этого Уткыра!
– Раису самому страшно, вот он и нас пугает!
– Разве мы слабей и трусливей ферганцев и мирзачульцев?
– Эй, Бекбута!
– прогремел раскатистый бас Суванкула.
– Ты был в Фергане, видел, какие там кипят бои, вот и провел бы политбеседу с Кадыровым.
– Бекбута, расскажи, что ты там видел.
– Я рассказывал. Там тоже наступают на пустыню. А в пустыне соль, как в шурпе у плохой хозяйки! Ферганцев это не пугает. Я видел хлопок в пустыне. Видел новые кишлаки. Видел сады, - там, где недавно рос только камыш, в котором. бродили кабаны.
– Уж кабанов-то, верно, распугал наш храбрый Бекбута!
– сказал Суванкул, и все расхохотались.
– А помните, - снова вступил в разговор Керим, - помните, что говорил нам Джурабаев об освоении Голодной степи?.. На штурм Мирзачуля двинулись герои-дехкане из Ташкента, из Кашка-
Дарьи и Сурхан-Дарьи, из Ферганы и Самарканда! Им тоже пришлось несладко. А теперь недавние пустыни превратились в хлопковые поля, в цветущие сады, и живут новоселы так, что позавидуешь! И верно тут кто-то сказал: что же, мы хуже других, что ли?– Михри!
– одернул дочь Муратали.
– Что ты на него так уставилась? Срам1
А со всех сторон уже неслись взволнованные выкрики:
– Это только Кадыров считает, что мы хуже!
– Уткыр и Кадыров забыли, видно, о подвигах наших соседей…
– Дырявая у них память!
Погодин поднял руку, призывая дехкан к тишине.
– Спокойней, спокойней, друзья! Мы так раз- митинговались, что нас, наверное, в горах слышно. Значит, вы думаете, что у Кадырова плохая память? А по-моему, дело посерьезней. Еще в прошлые годы я предлагал ему подумать о механизации большей части полевых работ. Кадыров тогда возражал: у нас, мол, земли от большого пальца до мизинца, зачем нам механизация, зачем бить из пушек по воробьям? Обойдемся и кетменем, это штука надежная, проверенная. Кетмень кормил наших дедов и прадедов, кетмень помогал им выращивать' первосортный хлопок. Об этом, как видите, Кадыров помнит! Теперь же, когда говоришь с ним об освоении новых земель, он начинает плакаться: сил у нас мало, рабочих рук не хватает. В каждом из этих случаев возражения раиса вроде и резонны. Если мало земли, то и впрямь не к чему расходовать на нее технику. Слабоват колхоз - так ему, конечно, не до целины! А сши- бите-ка лбами эти высказывания Кадырова, и вы убедитесь, что он сам себе противоречит! Земли мало? Так осваивай новые! Рабочих рук не хватает? Так добавь к их силе стальную мускулатуру техники! Если поднатужимся, друзья, и поднимем в этом году целину, в будущем я двину на ваши поля всю эмтээсовскую технику. Тогда вы увидите, как мудро и предусмотрительно мы поступили, подготовив под хлопок новые земли! Мы соберем невиданные урожаи. А кетмень, за который так держится раис, сдадим за ненадобностью в музей.
– Туда ему и дорога!
– Скорей бы, директор!
– Пускай раис приходит в музей любоваться кетменем!
– У него-то небось не болят плечи после работы…
– А мы изберем другого раиса. тогда Кадыров и хлебнет лиха.
– Верно! Засиделся он в председателях.
Погодин замахал руками, успокаивая дехкан, и с улыбкой предупредил:
– Не горячитесь, друзья. Такие дела с маху не решаются. Вы это обсудите между собой, обдумайте, закиньте аркан подальше!..
Но Погодина, на правах старшего, перебил молчавший до сих пор Халим-бобо:
– Чего же тут думать, сынок? Дехкане смотрят в одну сторону, а председатель в другую. Мы однажды хотели с ним распроститься, да нас уговорили повременить. Сам раис тогда бил себя в грудь, клялся горой стоять за новое! Помнишь это собрание? Нынче новое опять подпирает, а раис, забыв о своих клятвах, снова пятится от него, как рак… Я старик, я многое видел в жизни, я дал бы нашему раису три совета. Я бы сказал ему: сидя на верблюде, гляди вперед, а не назад. Не отбивайся от народа, без него ты, как рыба без воды. Одна лошадь пыли не поднимет, а поднимет, так похвалы ей за это не дождаться. И еще бы я ему сказал: пока не поздно, уступи свое место другому, а себе попроси работу по силам.
– Верно. Халим-бобо!
– Рахмат, Халим-бобо! Спасибо за мудрые слова1
Погодина радовала горячность дехкан, радовала готовность защитить от клеветы тех, кого они считают правыми. Радовала уверенность в своих силах - уверенность хозяев, подлинных хозяев колхоза. Погодин не предполагал, что они так ожесточены против Кадырова. Об этом надо сообщить Джурабаеву. А сейчас надо подсказать дехканам, как отвести угрозу, нависшую над планом освоения целины. Он, подождав, пока уляжется шум, спокойно посоветовал: