Сильнее бури

–  Кадыров ведь много сделал для колхоза. И сейчас старается вывести его на первое место.

–  Во-первых, напрасно ты апеллируешь к прежним заслугам Кадырова. Ты видишь в нем одного из основателей колхоза, самоотверженного, бескорыстного борца за народное счастье. Я тоже давно знаю Кадырова. Он был умелым руководителем. Был! Но сейчас-то он уже другой. Он зазнался. Он мнит себя не слугой народа, а этаким благодетелем. Он уже требует плату за свои старания; славу, почет, определенные привилегии. Как говорится, оторвался от масс, больше считается со своим мнением, чем с мнением колхозников. К нему теперь не подступись: он - «хозяин» колхоза! И ему нравится быть хозяином! Он начинает жить для себя, работает не на благо народа, а в угоду своему тщеславию и властолюбию, которое подогревают в нем мелкие людишки, льстеды, подхалимы или дарящие его своей благосклонной дружбой «высокие покровители» вроде Султанова. Да, он работает, он не сидит сложа руки, в этом ты права. Но жить для себя - это не значит предаваться сладкой лени. В последние годы трудится он в полсилы. Цели у него ограниченные. Благодетели любят оказывать благодеяния такие, чтобы себя не очень обременять: и за то, мол, скажите спасибо. Главное для Кадырова - формальное выполнение плана: и совесть спокойна, и от критики застрахован. Он может даже перевыполнить план, чтобы получить премию, заслужить почет от дехкан, похвалу от районного и областного начальства! Но план-то он вымаливает для себя заниженный, перевыполняет его всего на несколько процентов. Большего ему и не нужно. Не колхозу не нужно, а именно ему, Кадырову. Мне как-то рассказывали об одном силаче, спортсменегтяжелоат- лете. Хитрющий был товарищ! Каждый год он устанавливал новый рекорд и превышал прежний, принадлежащий ему же. И упивался овациями, портретами в газетах, денежными вознаграждениями. У него достало бы сил выжать сразу десять килограммов сверх прежнего рекорда, а он выжимал в год по килограмму. Расходовал силы осторожно, расчетливо, соблюдая свою корысть. Так было и спокойней и доходней. Вот этого тяжелоатлета напоминает мне Кадыров. Казалось бы, есть за что его похвалить: вчера его колхоз дал хлопка больше, чем позавчера, а сегодня больше, чем вчера. Под мудрым руководством своего раиса нолхоз идет вперед. Хвала и честь раису! Но что за шаги у колхоза? Не широкие и смелые, а мелкие, осторожные. По принципу: тише едешь, дальше будешь. От борьбы за новое Кадыров отгородился успокоительной отговоркой: «Раньше было хуже». А дехкане считают, что и сейчас они живут не так, как могли бы! Они не хотят оглядываться назад, их взоры, сердца, мысли устремлены в будущее! Да, года три назад в Алтынсае совсем не было хлопка. Да, жизнь была не такой зажиточной, как теперь. И это великолепно, что колхоз изо дня в день наращивает богатство! Но наращивает понемногу, медленно, хотя, высвободив из-под спуда скрытые резервы, он в силах был бы собирать урожаи не на три-четыре процента, а в три-четыре раза больше прежних! Освоение целины плюс широкое использование техники, плюс правильная организация труда - все это дало бы нам возможность сделать большой бросок вперед, намного приблизить то будущее, о котором мы пока говорим как о «далеком», но которому не всегда же быть будущим! А Кадыров уговаривает нас устроить привал. Вот и посуди, о ком он больше думает: о народе или о себе?

–  Но, может, он боится риска? У него, видно, нет той уверенности в успехе, которая есть у нас.

–  Он не риска боится, он боится, что ему в случае неудачи шлепнут выговор, а то и вообще лишат председательского места, председательских привилегий. Он осторожен из побочных соображений. Если бы он думал о пользе дела, он пошел бы и на риск! Вот ты, - ты ведь не боишься, что провал нашей «затеи», как называет ее Кадыров, может навлечь неприятности лично на тебя?

–  Если нужно будет, я готова принять на себя любые удары. Только я верю в удачу. Ведь освоением алтынсайских земель мы отвечаем на призыв партии и правительства. Нас поддержат в Ташкенте, обязательно поддержат!

–  И я в это верю. Твердо верю, хотя и сознаю, что порой нам может прийтись очень туго. Жизнь вокруг нас бушует светлым, искрящимся потоком, но на чистой волне еще вскипает иногда мутная пена. Души, сознание иных людей еще не освободились от накипи прошлого. Нам придется бороться и за них, и против них, тратя на это немало сил, даже неся потери… Но у нас есть нержавеющее, разящее наповал оружие - ясность цели, сознание собственной правоты. У нас мудрый, испытанный, видящий далеко вперед полководец - партия. За нами могучая, непобедимая армия - народ. Уж он-то отлично знает, кто ему друг, а кто враг, что для него хорошо, а что плохо.

Я разговаривал недавно с колхозниками из «Кзыл Юлдуза»… Да ведь ты была при этом разговоре! И, знаешь, очень мне понравилось настроение ал- тынсайцев, их энтузиазм, боевитость. Как трезвы их суждения, оценка происходящего! Из таких разговоров извлекаешь для себя много, неоценимо много полезного. Даже правительство и ЦК, призывая к освоению новых земель, исходили именно из понимания настроения, чаяний, возможностей народа.

–  Отец всю жизнь учил меня: всегда будь с людьми. Отец… Как я теперь без него?

–  Только не плачь, Айкиз. Не надо плакать.

– Джурабаев, как ребенка, погладил ее по голове.
– Всегда думай, всегда помни об отце. Но не падай духом. Будь достойна своего отца, Айкиз!

–  Я… я никак не могу поверить, что его нет… Даже домой страшно возвращаться!

–  Ты не одна, Айкиз. С тобой друзья.

Айкиз ушла от Джурабаева, приободренная его словами. Ей казалось, что перед ней - старший брат… И его слова, его дружеская откровенность помогли ей по-иному взглянуть на людей и события. Мысли обрели четкость, целеустремленность. Ей уже не терпелось попасть в Алтынсай, приняться за дела, которые она запустила, пройтись по полям, побывать на целине, в новом поселке. Вот только голова опять кружилась, кйк на рассвете, когда она сидела у родника…

Айкиз вышла на крыльцо и встретилась… с Алимджаном! Он только что сошел с мотоцикла и, увидев жену, радостно и удивленно воскликнул:

–  Айкиз!

Айкиз медленно спустилась к нему по каменным ступеням.

–  Ты зачем сюда, Алимджан?

–  А я обыскался тебя, Айкиз! Мы все там из-за тебя переволновались. Ты от Джурабаева? А я к нему. Понимаешь, наши дехкане устроили сегодня коллективное обсуждение статьи Юсуфия и послали меня к Джурабаеву: скажи, мол, что мы не дадим в обиду нашу Айкиз!

Алимджан говорил возбужденно и сбивчиво, с необычной для него горячностью, а смотрел виновато, ласково…

–  Ты сегодня не ходи к Джурабаеву.

–  Обязательно пойду! Мне поручили добиться, чтобы райком принял меры, чтобы клеветникам дали по рукам!

–  Алимджан, друг ты мой верный… - тихо, благодарно сказала Айкиз.
– Любимый мой… Ты не беспокойся, Джурабаев сам сделает все, что нужно. А я… а мне… - Она вдруг пошатнулась и, чтоб не упасть, ухватилась за плечо Алимджана.

–  Что с тобой, Айкиз?

–  Ничего… Это пройдет. Просто я извелась… Устала… и потом… - Она глубоко вздохнула и, доверчиво прильнув к мужу, шепнула. ему что-то.

Лицо Алимджана расплылось в глупой, счастливой улыбке.

–  Айкиз! Правда?..

–  Тише, Алимджан… Не надо больше об этом. Мне стыдно…

–  Так едем, Айкиз! К Джурабаеву я загляну потом.

–  У меня тут тоже дела… Султанов просил зайти.

–  Никаких Султановых! Посмотри, какая ты бледная. Тебе надо отдохнуть, отлежаться. Хочешь, я на руках отнесу тебя в Алтынсай!

Айкиз. слабо улыбнулась.

–  Нет, лучше поедем…

–  Садись на мотоцикл и держись за меня крепко-крепко.

–  А как же Байчибар?

–  Байчибара оставим у кого-нибудь в поселке.

В этот день мотоцикл изменил своему горячему, вихревому нраву: послушный заботливым рукам Алимджана, он двигался медленно, осторожно объезжал выбоины; казалось, он плыл по дороге…

Глава двадцать седьмая

КАДЫРОВ СКЛАДЫВАЕТ ОРУЖИЕ

Кадыров вернулся из района злой и угрюмый. Словно раненый медведь, забился он в беседку, высившуюся посреди двора возле арыка, и крикнул жене, чтобы принесла закуски и водки. Это убежище, где любил отдыхать и пиршествовать Кадыров, не было беседкой в полном смысле этого слова: просто с двух сторон супы в землю были вкопаны высокие колья, на них положены рейки, и этот деревянный остов оплетали виноградные лозы, образуя над супой открытый с двух сторон зеленый шатер.

Далеко было Кадырову до Султанова1 И двор у него меньше, и дом попроще, и дворовые постройки бедней, бесхитростней. Правда, после войны Кадыров перестроил свою усадьбу: сломал старое жилище, на его месте возвел новый четырехкомнатный дом из жженого кирпича под шиферной крышей. Подновил подсобные помещения, дувал сделал повыше, соорудил беседку. Пока во всем Алтынсае не было дома и двора лучше, чем у Кадырова. И все-таки до Султанова Кадырову было далеко…

И жена у Султанова- и моложе и приглядней. Адолят тоже еще не старуха, ей лет тридцать пять, не больше, но лицо у нее увядшее, желтое, как солома, сама сутулится, ходит - семенит по- старушечьи. Не поймешь, отчего так рано состарилась: ест вдоволь, одевается не хуже других, целыми днями дома, на работу муж ее не пускает. Живи да радуйся! Хлопот, верно, и дома хватает, он ей поблажек не дает, но жену затем и берут, чтобы она вела хозяйство, заботилась о муже, да рожала ему наследников. Адолят не чета прочим женщинам Алтынсая - она жена раиса! Ей бы гордиться этим, цвести пышной розой, а она сохнет, дурнеет, всегда покорная, унылая, забитая, словно ее вот-вот ударят. И целыми днями молчит. Рядом с Назакатхон она подобна обломанной шелковице рядом со стройным тополем.