Сильнее бури
Шрифт:
Муратали опешил от такого признания, брови его вздрогнули, но он быстро оправился от растерянности и, словно уличая дочь в чем-то непристойном, с сарказмом воскликнул:
– Вот она, нынешняя-то молодежь! Она уже не боится выставлять свою любовь напоказ! Как у тебя язык повернулся сказать такое?
– Нам нечего стыдиться, отец. Наша любовь чиста, как снег на горных вершинах. Керим женится на мне…
– Не бывать этой свадьбе!
– крикнул Муратали.
– Твой Керим пустой болтун. Непочтительный, дерзкий мальчишка. Я сам выберу тебе мужа.
– Я выйду замуж только за Керима.
– А я говорю,
Михри уже нечего было терять. Она перешла Bi наступление и, чувствуя в груди колючий холодок страха, выкрикнула:
– А вы! А вы, отец!.. У вас-то какие друзья? Уж не выдадите ли вы меня замуж за Гафура?
– Захочу, пойдешь за Гафура. Чем он тебе не приглянулся?
– Гафур - спекулянт. Он отлынивает от работы, цейыми днями торчит на базарах.
– Не тебе судить старших.
– Гафур и Рузы-палван на одном базаре покупают коров, а на другом продают их втридорога, - не унималась Михри.
– Гафуру некогда ухаживать за хлопком. А вы ему потакаете. Вы - бригадир, а смотрите на это сквозь пальцы!
– Как ты разговариваешь с отцом, дерзкая! Замолчи, не то я…
– Нет, вы не ударите меня, отец. Вас ослепил несправедливый гнев, но вы меня не ударите. Вы за всю жизнь ни разу не тронули меня. И я буду говорить! Гафура надо гнать из нашей бригады! Он же и вас предал, отец. Он один продолжает твердить, будто вы оговорили Айкиз!
– А я уважаю его за это! У него открытая душа, он не стесняется говорить в лицо все, что думает.
Михри пристально посмотрела на отца, плечи у нее устало сникли, на глазах показались слезы - слезы бессильного сострадания. Спор с дочерью утомил и Муратали, но голос его, когда он заговорил снова, был тверд и холоден, как сталь клинка.
– Вот мое последнее слово, Михри. Выбирай: или я;- или Керим.
Михри грустно покачала головой:
– Говорят, любовь - как костер. Но костер можно затоптать, а любовь - нет. Я не могу без Керима…
– Тогда уходи к нему!
– Я не могу без вас, отец…
– А я вижу, Керим тебе дороже отца! Ты забыла, неблагодарная, сколько сделал для тебя старый, глупый Муратали!.. Ступай к своему Кериму! ч
– Отец!
– Ступай! Ты уж, верно, подобрала себе дом в новом кишлаке?
– Мы будем жить в нем вместе, отец!
– Старый Муратали не переступит порога этого дома! Живи там одна! И чтоб ноги твоей не было в Катартале!
– Отец!
– И не реви. У тебя нет больше отца.
– Муратали долгим, прощающимся взглядом посмотрел на Михри и дрогнувшим голосом закончил: - А у меня… у меня с этого дня нет дочери!
Стараясь шагать тверже, уверенней, он направился в поле, к своему участку. Он не оглянулся, даже когда Михри, плача, окликнула его…
Весь день они не перемолвились ни словом. Муратали остался ночевать на стане, Михри ушла к Айкиз.
Когда-то, когда они еще учились в школе, Михри называли тенью Айкиз. У Михри не было тайн от своей старшей подруги. Со всеми своими радостями и бедами, большими и крохотными, она шла к Айкиз, а та делила с ней радость, умным, ласковым словом развевая тоску и тревоги подруги.
Когда Михри рассказала ей о своем столкновении с отцом, Айкиз задумалась. За эти дни она стала серьезней, сдержанней, меж бровями появилась глубокая резкая морщина - след недавнего горя.
Когда Айкиз задумывалась, морщина становилась особенно заметной.– Ты не погорячилась, сестренка?
– спросила она, испытующе заглянув подруге в глаза.
– Ведь он же отец тебе. А отец…
Не находя слов, Айкиз рассеянным движением потерла переносицу, словно хотела избавиться от непривычной морщинки, а Михри всхлипнула и тихо сказала:
– Я… я готова даже просить у него прощения. Сама не знаю, за что… Да ведь ты же знаешь отца! Он и разговаривать со мной не желает!
– Ты тоже упряма, как шайтан!
– улыбнулась Айкиз.
– Ну, что тебе стоило уступить отцу?
– И никогда больше не встречаться с Керимом?
– Ну вот! Теперь тебе и ягненок кажется ростом с верблюда! Безвыходных положений нет, ' Михри. Я знаю твоего отца. Я уверена: пройдет время, он поостынет и все поймет. А мы постараемся помочь ему в этом. Ты будешь и с отцом и с Керймом.
– Правда, Айкиэ-апа?
– Конечно, правда!-рассмеялась Айкиз.- Все уладится, увидишь! И, честное слово, если ты выйдешь замуж за Керима, я буду счастлива за вас обоих. Керим славный. И ему так нужна дружба. Ведь он рос без отца, Михри…
Глаза Айкиз влажно заблестели, и теперь уж Михри принялась утешать подругу.
– Ты пока живи у меня, сестренка, - сказала Айкиз, когда они вдоволь наплакались.
– Я рада тебе… Когда дома нет Алимджана, порой бывает так одиноко, тоскливо… А потом ты перейдешь в новый дом в новом поселке. И Муратали будет там жить. Он ведь с нами, Михри. Твой отец будет с нами!
Глава тридцатая
АБДУЛЛАЕВ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ
Секретарь обкома Абдуллаев, опора и надежда Султанова, был не в духе. Заложив руки за спину, он нервно расхаживал по кабинету, от стола к окну и обратно. Он напряженно раздумывал, как с честью выйти из того трудного положения, в котором нежданно-негаданно очутился.
Мягкий ковер заглушал шаги. За распахнутым окном трепетала листра высокого раскидистого дерева, крона ноторого была такой пышной, что закрывала все.окно, и такой густой, что за ней совсем не видно было улицы.
Кабинет Абдуллаева был обставлен со вкусом, на широкую ногу; вся мебель - из полированного ореха… Помятая, вся в жестких складках газета, скромно лежавшая рядом с доброй полудюжиной телефонов и громоздким чернильным прибором из белого мрамора, выглядела в этом просторном, роскошном, солидном кабинете какой-то особенно неказистой, прозаичной, будничной. Но именно эта газета ввергла Абдуллаева в дурное настроение.
Газета напомнила ему, что пора недвусмысленно и окончательно выразить свое отношение к плану освоения целины, разработанному в, Алтынсае и одобренному райкомом партии. План давно утвержден райкомом, целина уже осваивалась, а обком еще не сказал решающего слова, и виноват в этом был Абдуллаев, ведавший вопросами сельского хозяйства. Первый секретарь, с самого начала заинтересовавшийся почином алтынсайцев, требовал, чтобы Абдуллаев поскорее представил ему свои соображения. Но Абдуллаев не говорил ни «да», ни «нет», хотя до сегодняшнего дня склонялся к отрицательному ответу.