Силуэт
Шрифт:
Зерно запасают на зиму полёвки,
На клевере стадо пасётся коровье —
Всё дышит покоем, всё грезит любовью.
И ласково шепчет полуденный дождик:
«Не будь ротозеем. Где кисти, художник?»
* * *
В стихах вся жизнь,
А в прозе лишь фрагменты…
Декабрь в окне опять нарисовал
Морозных перьев хрупкие сегменты,
Изломы страха, нежности овал.
Я был ребёнком, я любил
Но и с годами я не растерял
Священное предвиденье поэта —
Стихов и прозы дух и матерьял.
Метафора, ты капля, в коей мир
Всей полнотой своею, всем объёмом
Нас вырывает из тюрьмы квартир
И тянет ввысь мучительным подъёмом,
И на ногах рвёт башмаки до дыр:
А что же там вдали, за окоёмом?
ЗВУКИ
Есть стихи, им слов не надо —
Ритмы пульса по ночам,
Наказанье и награда,
Век бы слушал и молчал.
То ли дождь стучит по крыше,
Ветер листья ворошит,
Внук за стенкой мирно дышит,
Мышка в подполе шуршит.
Надо звуки, вздохи, стуки
Телом всем запоминать,
Их по правилам науки
Невозможно записать.
Утром солнце в окна брызнет:
Поднимайся, рифмоплёт!
И поэзия всей жизни
К новым звукам позовёт.
КРЕЩЕНСКИЕ СУМЕРКИ
Я умру в крещенские морозы…
Н. Рубцов
Печаль, зачем ты, одинокая,
В крещенских сумерках бубнишь,
По-вологодски кругло окая,
Про затуманенную тишь?
Награды разве нам обещаны
За безоглядную любовь?
Все мы завзятые жалельщики,
Когда уже прольётся кровь.
Не страшно умереть безбожником,
Коль веришь в землю и людей,
И прорасти вновь подорожником
У тропки кинутой своей.
Себе, весёлому и грустному,
Вопрос один лишь задаю:
Ну почему поэту русскому
Дано прозреть и смерть свою?
Молчи, изведай одиночество,
Забудь значенье грозных слов —
Убережёшься от пророчества.
Но как же не писать стихов?!
ПАМЯТИ ИГОРЯ ЕРЁМИНА
Поэты умирают точно в срок.
О краткости их жизни зря скорбим мы,
А прокляты, безвестны, нелюбимы —
Так это нам, живущим, всем упрёк.
Поэты не уходят в никуда:
В родную землю лягут, словно зерна,
Храня зародыш бытия упорно,
Не поддаваясь тлену никогда.
И в той глуби, во мраке том глухом
Я ощутил подспудное движенье.
Поэты умирают, но служенье
Добру и свету –
мы за них несём.* * *
Просеивая времени песок,
Творец крупицы даром не обронит.
– Остановись, мгновенье! – слух затронет
Из тьмы веков неверный голосок.
Но как остановить движенье это —
Струенье вод в реке, полёты туч,
Травы шуршанье, камнепады с круч,
Из глаз любимой истеченье света?
Возможно ли? Хронометр бытия
Размеренно куёт свои секунды…
И надо ли?
– Не слушайся зануды,
Господь всеблагий, – возопляю я.
– Сыпь, сыпь песок! —
И пусть Земля кружится.
Не обронись! —
И пусть не будет дна
В твоём сосуде.
Вечность нам дана,
Пока песок струится и струится…
ТЫНДА, ЛУГОВАЯ, 1
Геннадию Кузьмину
Опять зима.
Как больно ветер жжёт!
Калорий в теплотрассе не осталось.
Кружит снежинка – водяная малость,
Январь её сурово бережёт.
Мой дом в три слоя снегом занесён.
Кого он греет в эту злую стужу?
Кого, по тропке выпустив наружу,
К исходу суток поджидает он?
Колючий воздух к Тынде заскользил,
Он, словно выдох, бесконечно тяжек.
Коробочка средь девятиэтажек —
Мой старый дом.
Неужто здесь я жил!
Вот в эти двери лысенький поэт
Входил без стука, снег смахнув с ушанки,
Чай с сухарями пил и воблу шамкал,
Вина и пива не приемля, нет!
Потом мои тетрадки ворошил,
Где от стихов давно в глазах рябило,
И, варианты предлагая мило,
Он беспощадно строчки потрошил.
Нацеливая свой бельмастый глаз,
Он бормотал: «Ну, накрутил, парнишка…»
В суровой правке нарождалась книжка
Без выспренностей ложных и прикрас.
По мне проехал будто тяжкий трактор,
Так ныло тело от работы той!
Он был упорен в творчестве – крутой,
Но справедливый – первый мой редактор.
Вот эта книжка, тонкая, как лист,
Что осенью с берёзы наземь ринул,
С названьем немудрящим «Сентябрины» —
Возьми её, редактор-тракторист.
За ней пойдут другие, но пока
Она мне жжёт замёрзшие ладони.
Мы с нею нашу молодость догоним,
Мы с ней удачу схватим за бока.
…………………………..
Ну, вот и всё…
О стенку головой
Колотит ветер северный колючий.
Поэт ушёл и умер, невезучий,
И я стою один на Луговой.
1976 —2003
ЯМБ