Синтезис
Шрифт:
Он посмотрел на часы – восемь вечера – и вздохнул. Как ей объяснить?
– Почерк… – начала Асла, и Рут кивнул.
– Да. Твой. Ты её написала.
Асла почти не удивилась.
– В какой-то момент… В какой-то момент тебе удалось вырваться, прежде чем тебе «вырезали» очередной «холст» с Игрой. Мы думали, ты попытаешься сбежать, но, по-видимому, ты поняла, что это тебе не удастся. Ты успела написать самой себе записку и спрятать её в землю горшка. Хотела что-то изменить в следующей Игре.
– Бессмысленно, – сказала Асла. – Мы нашли эту записку, но слишком поздно. Ничего не изменилось.
– Ты хотя бы попыталась, –
– Орнубий знал про неё… Про записку. Почему?
– Почему? – удивился Рут. – Да потому что он видел это! Он же был Заместителем Главы Наблюдательного Совета, он следил за всеми Играми. По крайней мере за той, в конце которой ты вырвалась и написала себе записку – точно.
Асла вздрогнула.
– Господи! Но ведь…
– Что?
– Но ведь он же не должен этого помнить! Ему стёрли память, он не помнит, что входил в Совет, почему тогда он помнит про записку? Потому что как иначе объяснить то, что он про неё знал? Никто ему не говорил. А сам он толком не объяснил, откуда знает.
– Да… – протянул Рут. – Думаю, тут дело в выборке.
– То есть?
– Технология позволять стирать воспоминания и целые серии воспоминаний, да, но Совет всегда ограничен выборкой. По сути – подчистую они могут стереть только те воспоминания, о которых они в курсе. У остальных процесс модификации происходит с перебоями, и что-то смутное от них у человека всё-таки остаётся.
– И поэтому он не помнит, что входил в Совет, не помнит, что я уже играла, что Олерой работает на Совет, но вспомнил про записку? Но он же её видел!
– Значит, он никому не сказал об этом. Поэтому воспоминание стёрлось не полностью.
И он решил оставить её в Игре, подумала Асла, и сердце её ударилось о грудную клетку чуть сильнее, чем прежде.
– Никому? А тебе?
– Никому. Я узнал об этом лишь недавно.
– Но почему?!
– Не знаю, – пожал плечами Рут.
– За что его отправили в Игру?
– Не знаю, – повторил Рут.
И Олерой не знает. По крайней мере, так сказал. А сам Орнубий не помнит.
– Он вспомнит теперь? Вспомнит, как работал в Совете? Раз ему рассказали?
Смотритель вдруг рассмеялся, и от этого смеха затылок у Аслы похолодел.
– Рассказали? Да ему ничего и не рассказывали, только поставили перед фактом.
– А подробности смогли бы помочь ему вспомнить?
– Асла, – строго сказал Рут, и она невольно вздрогнула. – Ты спрашиваешь из-за него или из-за себя? Слушай, технология эта работает как надо и сбоев вроде пока не давала, – добавил он, когда она не ответила. – Иначе ты бы всё вспомнила на второй, пятой или даже последней Игре, но этого не произошло. Верно? Как и не произошло сейчас. И не произойдёт никогда.
Верно, подумала Асла. Но всё-таки…
– Ладно, – Рут похлопал её по колену. Потом достал из кармана какую-то картонную открытку. – Вот ваше расписание. Отдыхай.
Асла машинально
взяла картонку, и, когда Рут уже собрался уходить, спохватилась:– А можно… Могу я выйти?
– Нет, – покачал головой Рут.
– Ну, не то чтобы совсем выйти, – поправилась Асла, – а… Поговорить со своими?
«Своими Игроками», – собиралась сказать она, но в этом не было необходимости. Всё и так было понятно.
Рут задумался. Потом ответил:
– Завтра. Сегодня всем надо прийти в себя. Отдыхай, – повторил он и ушёл.
Асла взглянула на открытку-расписание, но читать не стала. Бросила её на стол и снова завернулась в одеяло. Впереди была первая ночь после Игры, первая ночь после Финала. Спать ей по-прежнему не хотелось. Она всё думала о том чувстве, что возникло у неё перед Решением. То, что повлияло на её выбор. То, что обострилось, когда Олерой перехватил адвокатскую руку, собирающуюся как минимум разбить ей лицо, если не придушить. То, в которое она провалилась ещё глубже из-за этой чёртовой тесьмы на полотенце. Олерой. Первая Игра. Что там произошло? Почему именно он и именно Первая?
Внезапно Асла испугалась. Пытаясь что-то вспомнить, раздвинуть границы того, что ей вроде бы приоткрылось, она не могла отличить выдумку от воспоминаний. Она перебирала какие-то возможные варианты, надеясь, что на правильный мозг среагирует, но в итоге сама запуталась, что она придумала, что она вообразила, а что могла бы действительно вспомнить. Единственной константой во всём этом был Олерой. Объяснение у неё было, но насколько оно верное, она не имела ни малейшего понятия.
По крайней мере, она точно не сходит с ума. Спасибо Руту. По крайней мере, она действительно что-то вспомнила, несмотря на все эти «вырезанные холсты» – а это значит, что Совет не знал того, что знала она. Того, что она постепенно вспоминала. А знал это, похоже, лишь один человек кроме неё, и ей было необходимо с ним поговорить. Завтра так завтра. Главное – не вызывать подозрений, иначе её могут лишить и этих смутных обрывков воспоминаний.
В комнате раздалось лёгкое гудение, длившееся минут пять или все десять, затем свет погас и всё затихло.
Отбой.
Глава III. Ad libitum
Рут бросил в стакан две шипучие таблетки, и вода запенилась, зашипела, гипнотизируя его. Когда растворились последние белые крошки, Рут взял стеклянную палочку и перемешал содержимое стакана. Выпил, поморщился, сжал рукой край хлипкого столика. Боль понемногу остывала. Он проклинал день, когда стал частью Паноптикума. Хотя и выбрал это по собственному желанию. А кто на его месте не выбрал бы?
Боль отпустила. Рут встал, подошёл к мониторам, проверил, всё ли в порядке. Мониторы работали и были готовы к Синтезису, а вот помещения Паноптикума, отведённые под второй этап, готовыми назвать можно было с натяжкой. Экспериментальный этап, что тут скажешь, усмехнулся Смотритель. Планшет на столе звякнул. Сценарий Синтезиса и его условия были доставлены получателю. Рут деловито пролистал информацию, бросил взгляд на стакан и пустую упаковку от таблеток. Возможно, они ему больше не понадобятся. Он сделает всё, что должен, но остальное уже будет зависеть не от него.