Сириус Б

Есть, правда, еще один подкласс "особо сознательных" тел, которые относятся к всевозможным земным и небесным кухням с некоторым подозрением с самого начала своей сознательной жизни и никак не могут успокоиться по поводу ее общей предполагаемой бессмысленности и последующей ужасной кончины. А вот это уже серьезная проблема, причем, в первую очередь - для них же самих. Деваться-то им, беднягам, все равно некуда с этого праздника вкусной жизни. Поэтому они постоянно и пытаются с него куда-то по-тихому свалить. Изобретают для этого побега различные колесницы - небесные, огненные, большие и малые. И пусть себе сбегают - без них веселей!

И все же, настоящий, а не выдуманный и потому прочный, крепкий мир, покоящийся на прочной основе УНИ имеет один недостаток - время от времени он подвержен малопонятным кризисам. Эти кризисы всегда возникали непонятно откуда, они приходили в этот с виду такой крепкий и надежный мир и сотрясали его до самых оснований. Оставленные тела при этом начинали сильно волноваться, бегать по своему совсем еще недавно такому прочному, а сегодня столь глубоко потрясенному чем-то непонятным и необъяснимым, но все еще смутно узнаваемому миру в поисках надежных укрытий и тихих гаваней, но от кризисов это их все равно не спасало.

Экономические теоретики ничего не могут понять и только разводят руками. Они говорят, что этого не может быть, что подобные кризисы лишены всякого смысла. И действительно, во время очередного кризиса миллионы оставленных сознанием тел, мечутся по миру совершенно бессмысленными зигзагами и что самое страшное - во время этих метаний они постепенно утрачивают смысл своего существования.

Но неужели же с таким трудом сформулированная и выстраданная во множестве войн и потрясений УНИ не совершенна? Или она совершенна, но не до конца? Или в ней что-то все-таки упущено? Что-то связанное именно со смыслом существования белковых тел (сознательных ли, бессознательных, все равно). Так не в этом ли заключается природа всевозможных кризисов и потрясений? Не из утраты ли смысла существования она проистекает? А если да, то в чем мог бы заключатся и состоять этот самый, ускользающий смысл? И есть ли он вообще? А если его нет и не было никогда, то что тогда со всем этим делать? Вот в чем вопрос.

Глава VIII

Прорваться на " Ломотанго "

Силантий Громов, ничего не знал о приближении кризиса смысла существования в мире оставленных сознанием тел, где его сознательное тело было вынужденно обстоятельствами отливать чугунные вазоны и тумбы. Он был полностью поглощен достройкой космического крейсера "Ломотанго" и танцами с Мари. Мало того - мир оставленных тел становился для него все более призрачным, а мир Танцевального Космоса все более реальным и осязаемым. "Ломотанго" уже был практически готов к полету, но тут порывы холодного ветра перемен начали потихоньку обдувать город Бобров, а заодно и находящийся в нем ЗТЛ с домнами, которые так важны были для посещений Танцевального Космоса.

Началось все с того, что эти домны сначала приватизировали, а затем на ЗТЛ появились какие-то темные "инвесторы". Это были молодые, обмотанные золотыми цепями, и оставленные сознанием тела. Тела бродили по цехам, крепко сжимая в руках тяжелые мобильные телефоны с длинными прочными антеннами. Они часто останавливались у различных заводских механизмов и подолгу их рассматривали, ковыряясь антеннами мобильных телефонов в своих носах и ушах. Вскоре после появления "инвесторов" на заводе отключили горячую воду и канализацию. Электричество теперь тоже подавалось с перебоями, так что очень скоро началось массовое закозление и остановка домен. А затем ЗТЛ начали быстро резать на металл, одновременно с этим прекратив выплаты заработной платы его работникам.

– Нечего тут больше ловить, - сказал дед Митроха Силантию после того, как из-за остановки нагнетающих насосов произошло закозление последней домны цеха ширпотреба.
– Нужно рвать отсюдова когти.

– Нет, - отвечал Силантий в своей обычной сдержанной манере.
– Время рвать когти еще не пришло.

Иногда к столу для игры в домино, за которым почти весь рабочий день сидели теперь Митроха с Силантием, подходили оставленные сознанием тела заводских алкоголиков. Из-за страшного холода они уже не могли покойно лежать на лавках и бродили по цехам ЗТЛ, чтобы хоть как-то согреться.

– А где это? Вот это?
– спрашивали обычно оставленные тела, перебирая пальцами в воздухе, словно бы расписываясь в невидимой зарплатной ведомости.

– Все!
– отвечал им дед Митроха, хлопая в ладоши и разводя руки в стороны.
– Тю-тю! Этого больше не будет. Теперь вам самим надо думать - где добывать свое ам-ам и пью-пью.

Оставленные тела крутили головами и шли приставать к кому-нибудь еще.

– Ох, сердешные, - говорил дед Митроха, провожая их глазами.
– Слушай, Силя, а давай откроем куриную ферму? Да ее и открывать не нужно - она, можно сказать, уже мною открыта. Я недавно такого петушка завел - загляденье просто. Работает эта замечательная птица, не останавливаясь, что твой отбойный молоток. Только успеваю зерно в кормушки заправлять и корзины с яйцами в хату уносить. Теперь у меня яиц этих завались просто. Назвал я этого зверя Топталычем и думаю, что он нас как-нибудь прокормит, не даст пропасть ни за грош. Да тебе и делать ничего не нужно будет - готовой продукцией нас Топталыч обеспечит, торговать на рынке буду я, а ты нам понадобишься, только если цепные инвесторы на своих ржавых "мерседесах" с глупыми вопросами к нам подъедут, и приставать станут. Их ведь сейчас и на базарах уже полно. Ну, как тебе такое предложение?

– Нет, - отвечал Силантий. Он не имел ничего против Топталыча, как, впрочем, и против митрохиного бизнеса на яйцах, но понимал, что через куриную ферму на капитанский мостик "Ломотанго" не попадешь. В соседнем цеху все еще кое-как работала последняя домна, и это был теперь единственный канал связи с Мари.

– Ну, как знаешь, Силя, - со вздохом говорил Митроха и лез в карман за "Беломором".
– Как знаешь, касатик...

Повздыхав и покурив "Беломор", дед Митроха вскоре куда-то исчез и Силантий остался один. Он ходил к оставшейся рабочей домне и танцевал с Мари еще некоторое время, а потом, прямо во время плавки отключили газ и последнюю домну тоже закозлило.

Сначала Силантию казалось, что он сможет попадать на мостик "Ломотанго" с заводской подстанции, но из этого ничего не вышло. После одной отчаянной попытки его сильно ударило током, и пару недель Силантий пролежал в ожоговом отделении областной бобровской больницы, а его борода еще долго после этого случая разворачивалась веером при приближении к массивным металлическим предметам. Идеям безумных академиков Силантий больше не доверял, но у него не было выбора. Оставалось только одно - попытаться установить связь со своим крейсером через большие массы радиоактивного графита.

Атомных электростанций в Боброве не было и Силантий, быстро собравшись, двинулся на Воронеж. Сразу по приезде, прямо на железнодорожном вокзале, он взял такси и выехал по направлению к местной станции. Где-то на середине пути началась сильная метель, дорогу быстро занесло снегом, и таксист предложил вернуться обратно, но Силантий отказался. Он расплатился с таксистом и продолжил свой путь пешком. Постепенно метель усиливалась, а огней атомной станции все еще нигде не было видно. Силантий долго плутал во вращающихся снежных вихрях, сбился с дороги и сильно устал. Иногда ему казалось, что эту метель организовала для него сама родная планета, которая никак не хотела выпускать заплутавшего космонавта из крепких материнских объятий и решила окончательно задавить его снежными руками, задушить своей материнской гравитацией.

В конце концов, Силантий понял, что замерзает и начал бороться за личное выживание. Миновав какие-то странные продолговатые холмики, Силантий вырвал с корнем молодую березку, вышел на открытое место и установил ее вертикально, а затем, улегшись в сугроб, дал метели занести себя снегом. Березку он крепко сжимал в руках, стараясь держать ее крепко, и не дать метели завалить ее на бок (Силантий действовал тогда как бывший морской пехотинец, руководствуясь практически уже позабытой инструкцией "полярных медведей", разработанной когда-то специально для таких вот ситуаций).