Сивилла

Впервые с тех пор, как ей исполнилось три с половиной года, Сивилла смогла проявить свой гнев. Таким образом уменьшалась потребность в других «я», которые имели дело с гневом, и теперь эти «я» частично интегрировались с Сивиллой. Теперь, когда пожелание смерти, принадлежавшее Марсии, стало желанием Сивиллы, появилась возможность сближения Марсии и Сивиллы. Но наиболее примечательным было то, что как только у Сивиллы восстановилась способность испытывать гнев, очистились пути для выхода иных эмоций. Сам акт выражения гнева по отношению к Хэтти Дорсетт сделал Сивиллу женщиной с нормальными эмоциями. Сивилла начала продвигаться от ущербности к цельности.

Хэтти Дорсетт, которая никак не умирала до тех пор, пока Сивилла не убила ее своей ненавистью на Уэст-Сайдхайвей, перестала быть главным препятствием на пути к выздоровлению дочери.

Освобождение Сивиллы произошло почти мгновенно. Оно драматическим образом заявило о себе через несколько недель, когда она приехала с визитом к отцу в Детройт. Сивилла сидела на диване на террасе, когда Уиллард присоединился к ней. Сначала она по привычке ожидала, что он спрячется за своим «Архитектурным форумом», и когда вместо этого он сел рядом с ней, явно готовый выслушать все, что она скажет, она впервые не почувствовала препятствий к разговору с ним.

— Когда мне было шесть лет и у тебя случился неврит, — услышала она себя в потоке воспоминаний, властно нахлынувших на нее вскоре после начала разговора, — ты впервые позволил мне приблизиться к тебе.

Лицо Уилларда невольно исказилось, когда он тихо ответил:

— Я не понимал, что все было так.

— Когда в ту зиму мы уехали на ферму, — безжалостно продолжала она, — наша близость усилилась. Но как только мы уехали с фермы и ты вернулся к своей работе, а я пошла в школу, мы снова превратились в чужих людей.

Взволнованный и смущенный, Уиллард Дорсетт ответил:

— Я давал тебе все. Хороший дом, хорошую одежду, игрушки. Уроки гитары. Я делал все это, потому что заботился о тебе.

— Папа… — Сивилла сделала паузу, взвешивая слова, которые собиралась произнести; потом, опираясь на столь недавно обретенную уверенность, она приступила к сути: — Ты подарил мне гитару, хотя я хотела скрипку. Ты и сейчас не понимаешь, что действовал в безвоздушном пространстве? Что никогда не пытался общаться со мной?

Уиллард стремительным движением поднялся на ноги:

— Я чувствовал, что уроки гитары заставляют тебя нервничать, но, конечно, не понимал почему. — Он задумался. — Теперь я на многое смотрю по-другому. Мне всегда хотелось сделать, как лучше для тебя, но я не знал, как именно.

Взволнованная сознанием близости к нему и тем, что он не пытается перевалить вину на нее, потому что впервые в жизни она разговаривает с ним открыто, Сивилла решила высказать то, что таилось глубже всего.

— Папа, — сказала она, — когда я была совсем маленькой, со мной происходили нехорошие вещи…

Уиллард Дорсетт закрыл глаза, словно пытаясь остановить воспоминания дочери, которые возродили в нем чувство вины, испытанное им пять лет назад в кабинете доктора Уилбур.

— Папа, ты плохо себя чувствуешь? — встревоженно спросила Сивилла.

Открыв глаза, он отстраняющим жестом выставил вперед ладони:

— Сивилла, не говори ничего больше. Я уже старый человек. Пощади меня хотя бы из-за моего возраста, если не по другим причинам.

— Когда я была очень маленькой, папа, — вновь начала Сивилла, не обращая внимания на его просьбу, — со мной происходили ужасные вещи. Ты не остановил это.

— Зернохранилище. Крючок для ботинок, — прошептал Уиллард. Он с мольбой взглянул прямо в глаза дочери. — Прости меня.

Сивилла тоже встала и начала расхаживать по террасе. Простить за все потерянное время, за все потерянные годы? Гнев, который она столь недавно научилась выплескивать, мешал прощению. «Пусть мертвое прошлое остается похороненным», — вертелось у нее в голове, пока она постепенно склонялась к примирению. Она была готова забыть, но не в старом смысле слова — отворачиваясь от того, что не в силах вместить в себя, а в совершенно новом — отказываясь переживать то, что минуло много лет назад.

Критический момент прошел, и внешне ее поведение изменилось. Уиллард и Сивилла начали обсуждать менее болезненные вопросы и те приятные события, которые ожидали ее во время этого визита. Но до того, как Фрида позвала их на ланч, Уиллард Дорсетт впервые в жизни поговорил с дочерью о ее выпадениях из реальности. Он спросил:

— Если бы я давал тебе больше денег, эти выпадения прекратились бы?

— Деньги никогда не помешают, — прямо ответила Сивилла, — но после тридцати шести лет таких переживаний никакие деньги не способны решить проблему. — И добавила: — Но теперь это случается реже. Я поправляюсь.

— Раз уж зашел разговор о деньгах, Сивилла, — продолжал Уиллард, — я хочу, чтобы ты знала: если что-нибудь со мной случится, ты будешь обеспечена. Этот новый дом на две семьи, который я строю, будет принадлежать тебе.

— Спасибо, папа, — сказала Сивилла, не в силах до конца поверить в заботу, которую он наконец-то проявил.

Тут Уиллард задал странный вопрос:

— Скажи, Сивилла, а кто эти люди, с которыми ты разговариваешь и которых считаешь знакомыми?

Удивленная, она внимательно смотрела на человека, который много лет прожил под одной крышей с Пегги, Вики, Марсией, Ванессой, Мэри и другими.

— Папа, ты неправильно понял то, что доктор Уилбур рассказывала об этих «других», — сказала она. — Я не беседую с ними и не считаю, что знаю их. Я и не подозревала об их существовании, пока доктор Уилбур не рассказала мне. Только сейчас я начинаю узнавать их и разговаривать с ними.

Подобное заявление не желало укладываться в голове Уилларда. Пытаясь нащупать его значение, он сумел только сказать:

— Я очень многого не могу понять о тебе, Сивилла.

Совершенно сбитый с толку, он повел ее в столовую, где их ждал приготовленный Фридой ланч.

Этой ночью, находясь в комнате для гостей в доме своего отца, Сивилла видела во сне террасу дома Дорсеттов в Уиллоу-Корнерсе. Хэтти умерла, и Сивилла срочно приехала навестить отца. Единственная оставшаяся в доме кровать — та самая большая белая железная кровать, на которой спали ее родители, — теперь стояла на террасе. Поскольку Сивилле нужно было где-то спать, а это была единственная кровать в доме, она уснула, прикорнув на ее краешке. Отец спал на другом краю. Неожиданно проснувшись, она увидела в окне лицо мужчины. Его губы шевелились. Этот незнакомец говорил кому-то невидимому: «Они спариваются».