Сивилла

В один из таких дней Мэри кипела от злости:

— Я здесь.

— Где?

— В каменном помещении без дверей и без окон, извилистом и открытом сверху, — ответила Мэри. — Мне никак не подняться наверх, чтобы выбраться. Выхода нет. Я в этих стенах как в ловушке.

Сначала доктор Уилбур подумала, что стены символизируют крушение мечты Мэри о собственном доме.

— Как выглядит это строение, Мэри? — спросила доктор.

— По форме оно похоже на эскимосское иглу, — ответила Мэри.

Припомнив их прежние дискуссии о религии, в которых Мэри говорила о том, что замкнута внутри стен, док тор спросила:

— А не может это иглу быть вашей церковью?

— Я не знаю. Не знаю, — всхлипывала Мэри.

Когда стало ясно, что этим иглу, из которого нет выхода, является религия и что иглу превратилось в препятствие, мешающее продолжать анализ, доктор Уилбур была вынуждена разрушить иглу до последнего камня. Задача включала в себя повторный анализ основного религиозного конфликта. Однако чем больше они концентрировались на религии, тем сильнее становилась депрессия Мэри. С усилением депрессии Мэри все более подавленным и склонным к суициду становилось тотальное «я». Марсия хотела прыгнуть в Гудзон. Вики, которая когда-то уберегла от подобного поступка Сивиллу, на этот раз сообщила доктору Уилбур:

— Марсия хочет прыгнуть в реку, и я думаю, что позволю ей сделать это.

— Подождите, пока я приеду, — приказала доктор Уилбур.

И хотя Вики болезненно реагировала на заразительную интенсивную депрессию Мэри, она подождала.

Этот суицидальный кошмар поддерживался объяснениями Мэри: «Даже если тебе суждено гореть вечно, больно будет только сначала» — или: «Я не боюсь, что не попаду в рай. Единственное, зачем я хотела бы попасть туда, так это чтобы быть вместе с бабушкой, но если там находится мать, то она все равно не даст мне встречаться с бабушкой». Потом, всхлипывая, Мэри рассказывала о том, что она называла «моим горестным детством», и о голых стенах церкви в Уиллоу-Корнерсе.

Пегги протестовала: «Мы хотим заниматься делом, а Мэри тянет нас назад».

Парадокс, но после освобождения Сивиллы от матери, которое произошло на Уэст-Сайд-хайвей, у некоторых альтернативных «я» все еще сохранялась сильная тяга к суи циду. Доктор Уилбур всегда считала стремление Сивиллы к самоубийству выражением ненависти к матери, ненависти, обращенной против себя. Но теперь доктор предположила, что освобождение Сивиллы не коснулось Марсии, которая всегда несла на себе бремя этого стремления и которая в то же самое время, как пояснила Вики, больше всех нуждалась в матери.

Мэри, со своей стороны, не была глубоко затронута освобождением Сивиллы от матери, поскольку главной проблемой Мэри являлась не мать. Эта личность была озабочена главным образом бабушкой Дорсетт, своим отцом и фундаменталистской религией, пронизывающей их жизнь. До тех пор, пока Мэри принимала бабушкину простую веру — жить честной жизнью, — она была спокойна. Однако когда она подпадала под власть церкви и теологии, которую испо ведовали ее отец и дедушка Дорсетт, она начинала нести на себе бремя религиозных пут, которое в той или иной степени разделяла большая часть альтернативных «я» и сама Сивилла. Для Мэри не могло быть ни разрешения проблемы, ни уменьшения суицидальных наклонностей до тех пор, пока не будет исчерпан религиозный конфликт.

Годы между 1962-м и 1965-м промчались на фоне этого конфликта. Год за годом Мэри оставалась в ловушке своего иг лу; год за годом шла борьба между тенденциями выживания и самоубийства, между стремлением выздороветь и остаться больной. «Мы все боимся поправиться», — доверилась доктору Уилбур Марсия. Но существовал и другой страх, тонкий, неуловимый, экзистенциальный, — страх, который Майк и Сид ранее озвучили вопросом: «Нас собираются убить?»

«Я должна умереть?» — спрашивало доктора Уилбур каждое из этих «я». Для некоторых из них интеграция была синонимом смерти. Уверения доктора в том, что, став едиными с Сивиллой, индивидуальные «я» не перестанут существовать, по всей видимости, убеждали лишь отчасти. «Мне хотелось сделать еще так много, — сказала Марсии Ванесса. — Понимаешь, мне недолго осталось». Даже Сивилла, неправильно поняв слова доктора Уилбур о том, что Вики больше напоминает исходную Сивиллу, чем сама Сивилла, возбужденно заметила: «Я не хочу погибнуть и превратиться в эту болтушку».

А потом произошли два события, сделавшие землю обетованную еще более далекой.

Доктор Уилбур считала, что вскоре после возрастной прогрессии до тридцати семи лет Майк и Сид должны были интегрироваться. Казалось теоретически невозможным продолжение существования «мужчин» тридцати семи лет в женском теле. Представлялось вполне вероятным, что сохранятся только их следы в виде мужского начала, которое присутствует в каждой женщине. Однако в один прекрасный день 1964 года раздалось:

— Я — Майк, и я хочу поговорить с вами, доктор Уилбур.

— Привет, Майк, — ответила доктор.

Что ж, рассудила она, раньше ей не доводилось сталкиваться с расщеплением личности, и она не знала, чего можно ожидать в таких случаях. Так стоит ли удивляться?

— Мне хотелось бы кое-что узнать, — воинственно заявил Майк.

— Что именно?

— Сколько вы еще собираетесь тянуть с этим фарсом насчет интегрирования меня и Сида с этими женщинами?

— Но я уже давно объяснила, — напомнила доктор Уилбур своему пациенту, — что вы живете в женском теле и должны смириться с этим фактом.

— Тогда зачем вы сделали нас мужчинами? Такие вещи подобают только Богу. Это вас не беспокоит?

Майк загнал доктора в угол тем же способом, которым, как жаловались некоторые «я», она сама припирала их к стене.

— Я не делала из тебя и Сида мужчин, — ответила она наконец. — Раз вы никогда не были настоящими мальчиками, значит и сейчас не являетесь мужчинами. — Она тихо добавила: — У вас все еще нет пенисов.

— Это ложь, — сердито ответил Майк, — чистой воды ложь. Как и все остальное, пенис существует в представлении его обладателя. В моем представлении мой пенис существует. Я — мужчина среди мужчин. — Он выдержал пристальный взгляд доктора и добавил: — Я не собираюсь становиться частью женщины. Сид тоже не собирается.

Доктор решила потянуть время.

— А где Сид?

— Я здесь, — ответил Сид. — Я пришел с Майком. Он говорил за нас обоих. Теперь, когда наш отец умер, мы остались единственными мужчинами в семье, и мы не позволим никакому сопливому доктору мешать нам.

— Сид, — спросила доктор, — в чем я так провинилась, что ты разговариваешь со мной подобным тоном? Я думала, что мы друзья.

— Тогда и поступайте как друг, — ответил Майк. — Дайте нам свободу быть теми, кем мы являемся.

— Именно это я и стараюсь сделать, — возразила доктор Уилбур.

— Не пытайтесь одурачить нас словами, — бросил Сид. — Нашу интеграцию с этой толпой баб нельзя назвать свободой.

— Я достаточно побыл их заложником, — удрученно заметил Майк. — Настало время нам освободиться. Нравится вам это или нет, но мы не собираемся становиться частью женщины. Мы будем мужчинами, имеющими свои права.

— Вы такие, какие вы есть, — сказала доктор.

— Знаете, дайте-ка я вам кое-что объясню, — заявил Майк. — Вы готовите Сивиллу к самостоятельной жизни в этом мире. Вы ее во сне настраивали на то, чтобы она стала независимой женщиной и нашла в жизни свое место. Место учительницы? Может быть. Но серьезные должности в системе образования занимают мужчины. А мы с Сидом не будем помогать ей, как помогали раньше. Мы не собираемся что-нибудь строить для нее или изображать Мастера Умелые Руки в ее доме. А насчет этих глупых мечтаний стать доктором — так ей не потянуть. Все эти годы изучения естественных наук прошли неестественно и ничего ей не дали. Медицинские учебные заведения очень разборчиво принимают женщин, и подстраиваться под нее они не собираются. Этот мир остается мужским, и у женщин в нем немного шансов. Доктор, пора посмотреть правде в глаза насчет Сивиллы Дорсетт. Она женщина, а женщина не может блеснуть в этом мире.