Скинхед

Добрыня серьезно и важно кивнул.

— Милиция, арест, тюрьма не пугают?

Добрыня лишь скривился, показывая, что столь наивный вопрос не заслуживает ответа.

— План акций уже разработан, первая должна состояться прямо в день суда.

— Должна — значит состоится! — обещающе кивнул Добрыня. — За нами не заржавеет!

* * *

— Покормила? — Клара Марковна поднимается навстречу.

— Не успела — уснул. Прямо среди разговора и сморило. — Валентина вытирает глаза. — От него меньше половины осталось, кожа да кости. Я таких худых только в кино и видела, когда концлагеря фашистские показывали. Поправится он, доктор?

— Должен. Рука, конечно, новая не вырастет, — Клара Марковна вздыхает, — ну а все остальное… Были бы кости, как говорится, организм молодой, справится. Ему бы сейчас покой абсолютный, да разве дадут?

— Может, следователя попросить?

— О чем? Чтоб не допрашивал? Так у него работа такая. Небось тоже требуют, чтоб побыстрее. Дело-то громкое, уже и в центральных новостях передавали. И меня журналисты каждый день атакуют: дай им с Баязитовым поговорить — и все. Ну, не поговорить — так хоть в палате поснимать. Отбиваться устала!

— Спасибо вам! — Валентина низко опускает голову. На белую столешницу капают слезы. Она их просто не замечает. — Не знаю, как вас и благодарить…

— Никак, — спокойно заявляет докторица. — Сам поблагодарит, когда на ноги встанет. Хотя от них, молодых, благодарности не дождешься… — Она вдруг тепло улыбается: — У меня свой оболтус, правда, старше Ивана, двадцать восемь стукнуло. Две дочки, взрослые тетки уже, этот — младшенький, последыш. Тоже всякое случалось. Сейчас ничего, женился. Внука мне родил, правда, я его пока не видала.

— Живут далеко?

— Дальше некуда — в Израиле.

— Как? — Валентина не может скрыть изумления.

— А чего так удивилась? Обычное дело. ПолИзраиля — наши. Сама знаешь, как евреям в СССР жилось.

— Так сейчас вроде…

— Брось ты! Ничего не изменилось. Ни-че-го! Темка мой — гений компьютерный. Окончил университет, работать начал. Однокурсник, друг вроде, такой, знаешь, мальчик-мажор, сманил его в фирму к отцу. А отец — бывший партийный работник, райкомом командовал. Поначалу в Темке души не чаял, а на деле оказался таким махровым антисемитом! Дочка его, представь, в Темку влюбилась, мой дуралей — тоже. И началось! Стали Темку жрать просто поедом: откажись от девчонки, нам евреи в родне не нужны! Он домой придет черный, губы трясутся, а я, дура старая, ему внушаю: успокойся, сынок, все образуется, другие сейчас времена! Короче, довлюблялся: обвинили в воровстве какой-то программы, я не понимаю в этом, с работы выперли. А девчонка эта, Наташка, из дому сбежала и к нам! Ну, папаша такого позора, конечно, не стерпел, скандал устроил. И знаешь, что орал? — Клара Марковна горько усмехается. — Жалко, говорит, что на всех вас печей и газовых камер не хватило…

— Не может быть… — Валентина мотает головой, будто пытается отогнать от себя страшные слова, которые, кажется, еще висят в воздухе маленькой ординаторской. — Как же…

— Потом явился к нам какой-то бес в штатском. Говорит, есть доказательства, Артем Михайлович, что вы ЦРУ наши национальные секреты продавали! Еврейский заговор… Лучше всего, говорит, вам из страны уехать. Иначе — тюрьма. Мы — к адвокатам. Никто за дело не берется. Глаза прячут: куда, мол, мы против государственной махины? Раздавит. Темку сначала в ФСБ на допросы таскали, дома несколько обысков, телефоны слушают, у подъезда топтуны сменяются… Но мы держались! Потом дверь дегтем облили, на машине желтую звезду какой-то гадостью вытравили. Подъезд исписали: «Жиды, вон из России!» Соседи с нами здороваться перестали. Короче, через три месяца я его сама к брату в Израиль отправила.

— Вы рассказываете, а я будто кино смотрю из советских времен… И что, органы так легко отпустили?

— А кому он нужен? Да и не было против него ничего, изматывали просто.

— А девушка?

— Наташка-то? Так это она мне внука и родила! Умная девка оказалась. Когда Темка уехал, сделала вид, что с другим парнем гуляет. Дело к свадьбе, туда-сюда, путешествие на море, а оттуда раз, и к Темке сбежала!

— Досталось вам… — Валентина все еще качает головой, удивляясь услышанному. — Тем более спасибо, — вдруг смущается она до красных пятен на щеках.

— Почему тем более? — с интересом вскидывается докторша.

— Ну… Ванька-то мой…

— А, жидов не любит? — Клара Марковна громко и от души хохочет. — Эх, маманя! Что ж ты так сына своего плохо знаешь? Вот скажи, я внешне как?

— Hу…

— Да не стесняйся! Похожа на еврейку или нет?

— Я в этом не очень разбираюсь… — Валентина еще больше смущается.

— Ладно, сама скажу. — Клара Марковна встает, расправляет плечи, поднимает голову. — Фас, профиль, ну? Орлиный нос! То есть крючком. Губы! — Она выпячивает их к Валентине. — Типично еврейские! Рот подковкой, нижняя губа толстая и отвислая. Глаза! Видишь? Большие, навыкате.

— Так вы — еврейка?

— А что, есть сомнения? — Клара Марковна снова хохочет. — Стопроцентная! И горжусь этим! Фигура — видишь? Вот она, еврейская корма, — докторша качает костистыми широкими бедрами, жопа низкая, аж землю метет, ноги короткие, никто не спутает! А сынок твой, скинхед недоделанный, поверил, что я немка, то есть арийка, то есть своя. — Она тяжело опускается на стул. — Какой он скинхед, твою мать? Пацан, кем-то умело обдолбанный. Попал бы в руки сектантов, сейчас бы мантры на улице пел, связался бы с байкерами — были бы мозги бы на мотоциклы заточены, да хоть рокером мог стать, хоть фанатом футбольным, кто там еще у них, молодых, имеется? Кто первый пацана подхватил, тот и поимел… Беда! — Клара Марковна по-бабьи подпирает голову ладонью. — Я тут слышала, какие бредни он следователю рассказывал про высшую расу и хороших парней Гитлера и Сталина, так меня чуть Кондратий не хватил. Откуда?

— Знать бы… я от него ничего такого никогда и не слышала. В школе учился отлично, в институт на бюджет поступил по результатам ЕГЭ, я все радовалась, как мне с сыном повезло. Добрый, заботливый. Катюшка, это дочка младшая, полностью на нем! И уроки проверит, и накормит, и погуляет. В собаке своей души не чает, он же выходил его почти безнадежного! Усыпить хотели.

— Знаю, рассказывал. Вот и думаю, как же такой добрый, такой сердечный парнишка в эту шайку попал? Должна же причина быть! Ладно, с жидами мы разобрались. Для него что евреи, что арийцы — один хрен. По названию только и различает. А вот кавказцев он у тебя почему так не любит? Давно это? После истории с собакой, что ли? Так объяснить же надо было что не в национальности дело, звери — они национальности не имеют, сама знаешь.

— Знаю, — Валентина закрывает лицо руками, так, чтобы докторша не видела ее глаз. И вдруг говорит глухо, но твердо: — Имеют. Все кавказцы — звери.

— Вот те на! — изумленно крякает Клара Марковна. — Обидели они тебя, что ли?

— Обидели? — Валентина отнимает от лица ладони, и пожилая суровая доктор-реаниматолог отшатывается от ее взгляда, как от удара: столько ненависти и боли выплескивается в стерильное пространство кабинета из бледных заплаканных глаз с розовыми от слез белками. — Они… Он мне… Всю жизнь… И вот Ваня теперь… Ненавижу!

Клара Марковна молчит. Она ошарашена и обескуражена одновременно.

— Ненавидишь, значит… — Докторша тяжело поднимается со стула. — Всех кавказцев? Что ж, тогда понятно. От осины не родятся апельсины. Все правильно.

— Да что вам понятно? — вскидывается Валентина. — Я никогда ему про это не рассказывала! Никогда! И никому! Вообще никому!

— Не рассказывала? Умный, видно, мальчик, сам все понял. — Клара Марковна распахивает дверь, жестом предлагая посетительнице выйти. — Мне к больным пора. Извините.