Склепы I

– Якобы злой дух, хранитель погребений. Местное суеверие. А кладбищенские воры – народ суеверный, как понимаешь.

– Не отнять, – Мартейн запрокинул голову, словно старался высмотреть что-то в дымном облаке, скрывающем потолок таверны. – Итак, чего мы сегодня добились? Немногого. Я снова побывал в кабинете Бардезана и сравнил один его образец с тем, что я добыл из крысы – они идентичны. Это что-то да значит, но что, не могу понять. Надо либо изучать все записи Бардезана, а для этого у нас нет времени, либо сравнить с образцом из тела больного человека, а для этого у нас нет трупа. Далее. Так как Габриций изволит прятаться от меня, я добился разрешения от его сына порыться в библиотеке волшебника. И нашел еще кое-что о Великой Чуме. Во-первых, все найденные мною тексты подтверждают симптомы Габриция. Во-вторых, болезнь может развиваться с разной скоростью: одни умирают через несколько недель, другие – через 3-4 дня, третьи – в считанные минуты после заражения. В-третьих, во время первой вспышки ее удалось остановить в течение суток; жаль, нигде не сказано как. Правда, некоторые предпринятые меры были описаны, но описания эти неубедительны, не очень-то я в них и верю.

– Верно, – кивнул добрый Люц. – Не стоит доверять всему, что пишут в книгах.

Вдруг, поверх монотонного гула таверны раздались звуки гитары о двенадцати струнах. Первая нота прозвучала, как дрожь, как будто инструмент встряхнулся после долгого сна, потом мелодия окрепла и полилась печальным серебряным плачем, пронизывая дым и духоту изысканными струйками – то мёд ли, то родниковая вода?

– Красивая мелодия, – сказал Мартейн. – Когда-то я уже ее слышал. Кажется, в день приезда. Ее играл шарманщик на улице.

– Это песня о несчастной любви, ее тут все знают. В ней рассказывается о принцессе, заточенной в башне, которую пришел вызволять храбрый рыцарь. У башни не было двери, ему никак не удавалось попасть внутрь, и тогда эта бедная глупышка свесила вниз свою длинную-длинную косу, чтобы ее возлюбленный по ней, значит, забрался наверх. Рыцарь был, само собой, в тяжелых доспехах, и как только он начал подъем, шея принцессы сломалась, как тростинка. Рыцарь с горя повесился на ее же косе, и так они соединились в смерти. Очень трогательная песня.

Люц начал выстукивать ритм песни трубкой и напевать под нос.

– Хм, – только и сказал лекарь.

Он рассеянно покачивал в руках свою трость, и оскаленная голова фавна мерцала в свете свечей.

– Разговор с Освильярдом напомнил мне о безумном городе Клатте, в котором мне довелось побывать по делам Университета, – сказал он. – Гербом города были ножницы для стрижки овец, остриями вниз, а девизом: «Не суй нос не в свое дело». У горожан существовала прелестная традиция отрезать носы чересчур любопытным чужеземцам. Здесь так же быть любопытным небезопасно.

– Полагаю, это везде так.

– Что ж, – сказал Мартейн. – Люц, учитывая твое богатое прошлое, ты же знаешь, как можно незаметно проникнуть на кладбище? Мне кажется, уже стемнело. Предлагаю совершить крайне увлекательную исследовательскую вылазку.

Трубка замерла. Люц посмотрел на лекаря в ужасе. Гитара звенела.

***

Мерго, наследница Угаин, временами думала, что изучила все комнаты в Башне, ровно до тех пор, пока, во время своих блужданий, не натыкалась на новую, которой точно не было здесь раньше. Именно этой непредсказуемостью ей и нравился ее дом. Окружающий же его город, даже целый мир ее мало заботили.

Ее комната была самой высокой из всех, выше была только дедушкина обсерватория. Из своего окна девочка могла наблюдать за жизнью города внизу, за крохотными кораблями, снующими по реке, за мрачной руиной Поганой Крепости. В просветах ее разрушенных куполов в ясные дни можно было увидеть равнину, бегущую к горизонту, дальше на юг, где, как слышала Мерго, в бескрайних травяных степях обитают отвратительные человекоподобные носороги.

Еще ей нравилась комната Красных Ковров, правда, она не всегда могла ее найти на привычном месте, приходилось обшаривать всю Башню, и эта игра в прятки с комнатой безумно ее веселила. Она могла находить эту комнату раз за разом, например, увидев край бархатной алой портьеры, торчащей из стены. Стоит потянуть – и тут либо комната Красных Ковров, либо несчастье, так все говорят. Мерго неизменно попадала в комнату – она была обречена на счастье.

Но самой любимой ее комнатой был Зал Трофеев – длинное сумрачное помещение, не украшенное ничем, кроме сотен, или даже тысяч отсеченных и засушенных правых рук врагов рода Угаин, собранных за многие века. Угаин никогда не унижались до того, чтобы именовать свои трофеи памятными табличками или подобной ерундой. Иногда понять, что та или иная кисть принадлежала когда-то великому магу или полководцу можно было только по тому, что она или постоянно перебирала пальцами или у нее все еще росли ногти, достигая поражающих воображение размеров. Мерго всегда нравилось немного оживить своей силой эти иссохшие длани, чтобы они все разом начинали кружится, как стрелки на часах, или показывать неприличные жесты, или выщелкивать пальцами придуманную ею мелодию. Это было упоительно, когда…

– Мерго! Держи спину прямее, – сказала мать.

Девочка вздрогнула и непроизвольно выпрямилась. Потом, когда поняла, что произошло, едва не зарычала от злости. Ведь если сейчас, после того, как она послушалась мать, она снова демонстративно ссутулится, это будет ничем иным, как цирком и позором на веки вечные. Так поступают только дети. Ликейя снова победила.

– Да, мама. Извините за мою рассеянность, – сказала Мерго смотря прямо в глаза матери. Ликейя опустила взгляд, никогда она не могла выдержать прямого взгляда дочери. Хоть в этом-то Мерго сегодня одержала вверх.

Трапеза семьи Угаин велась по древнему обычаю, который менялся каждый день. Сегодня они сидели снова по-новому, согласно астрономическому календарю дедушки. Яркие блики от линз из обсерватории указывали благоприятное расположение каждого из членов семьи во время ужина. К этим магическим веяниям был приспособлен и обеденный стол – огромная многоярусная мешанина из медных колец, осей и блюдец, которая двигалась настолько медленно, чтобы каждый успел съесть свой обед, но не настолько, чтобы не обнаружить чью то чужую салфетку вместо своей, когда приходило время вытирать губы и руки.

Во главе стола, куда указывали сразу два астрономических знака, было пусто. Следующие по старшинству знаки предписывали Гроциану сидеть у западной стены, спиной ко входу, правой щекой к окну. Жена Гроциана, Ликейя, сидела рядом с дочерью, и это соседство их вряд ли радовало. Старший сын, Игрос, волею звезд сегодня оказался в середине медного круговорота, в оке дряхлой бури. И то он за ней не поспевал, так как отвлекался на выгравированных на металле барашков и забывал про парную ягнятину, медленно проплывающую мимо.

Гроциан Угаин насыпал немного соли на ладонь, чтобы его фамильяр – бесхвостая ящерица по имени Рро – могла ею полакомится .

– Пожалуйста, не ссорьтесь, – рассеянно сказал он, гладя прохладную тушку Рро большим пальцем.

– Прошу прощения, мой господин, – механически ответила Ликейя.

– Прошу прощения, отец, – сказала Мерго.

Ее неприязнь, даже, порой даже ненависть к матери питалась одним страшным фактом, прочие их разногласия только притягивались к нему, как булавки к магниту. Дело было не в том, что Ликейя заставляла дочь носить эти мрачные, старомодные платья, в которых никто не ходил уже сотни лет. Не в том, что она была чрезвычайно строга. Нет, дело было в том, что Ликейя знала секрет своей дочери. Правда, и дедушка знал, но ведь Ликейя была женщиной, и от этого тайна Мерго становилась унизительней вдвойне.