Склейки
Шрифт:
– Так они больше ничего не могут. А я – умный.– Егор улыбается и сжимает мою ладонь сильнее, чем хотелось бы.
– А политическая программа? У вас, как я понимаю, была своя программа?
– Была. Итоговая. Аналитическая. Но кому это сегодня надо – анализировать политику? Настоящий анализ уже никому не нужен. Нужно, чтобы журналист мочил того, кого скажут,– заказуха. А это, во-первых, не интересно мне, а во-вторых – зрителям, потому что зрители не дураки, все понимают и программы такие не смотрят. В девяностые было интересно. Сейчас – смертная скука.
– А чем вы сейчас занимаетесь?
– Да так... Разным там...–
– Егор, разреши? – говорит он и выдергивает меня из Егоровых рук.
Мелодия заканчивается, мы идем за столик и видим, что Егор уже там, сидит в окружении Лизы, Анечки и Надьки и хохочет.
– Оксана,– говорит он, протягивая мне листок бумаги,– вот тут номер моего мобильника, если надо будет что-то уточнить – звони.
Я беру листок и благодарю. Мне наливают вина, мы чокаемся со всеми подряд, смеемся, болтаем, а когда я вспоминаю про Егора и оборачиваюсь, его уже нет.
Я пьяна, голова кружится, и Дима, вызволив из гардероба мою шубу, выводит меня на свежий воздух. Метель бьет в лицо, снежные ленты вплетаются в мои волосы, путаются в кудряшках. Дима то и дело кутает меня в воротник и обнимает, чтобы я не замерзла.
– Слушай,– я сейчас на тонкой грани между опьянением и трезвостью, в том состоянии, когда мозг свободен и не скован,– если убили Волков и охранник, то значит, они и выкрали кассету?
– Ну да,– отвечает Дима, заботливо стряхивая снег с моих волос.– Тем более что им и была нужна кассета.
– А как они узнали, что она у меня?
Дима не может ответить; похоже, его не слишком заботит ответ, и меня это задевает. Подстегнутый раздражением мозг работает в полную силу.
– Как Волков и его охранник могли вернуться в офис после эфира так, чтобы их никто не видел? Почему Эдик не поехал домой? Почему остался ждать их? Почему такие серьезные вопросы надо было решать в переполненном офисе? Зачем Эдик надел свои игрушечные наручники? Почему потерялась кассета, и если Эдик ее спрятал, то почему в такое странное место – у косяка балконной двери?
Я загибаю пальцы, перечисляя вопросы и неясности. Димка берет мой покрасневший кулачок в свою большую руку и дует на него, согревая.
– Я вызову такси? – спрашивает он. Я согласно киваю в ответ, и через двадцать минут Дима уже везет меня домой.
– С Новым годом,– шепчет он на прощанье, целуя меня у двери.
Просыпаюсь поздно; складка на простыне давит спину – я крутилась во сне. Сны беспокойны, не знаю, отчего. Я давно не вижу по ночам кошмаров, составленных из камер, наручников и черных, впитавшихся в коворолин брызг. Все забылось, растворилось во времени, и только подозрение, пятнающее всех вокруг, заставляет меня искать ответы.
Но сейчас дело не в этом. Я лежу в постели и смотрю на рыхлое войлочное небо. Крохотные белые облачка летят под ним: стремительно, словно боятся быть раздавленными. Огромная береза хлещет плетьми своих голых веток, словно лихорадочно пытается найти в воздухе то, чего нет.
Мне тоже не хватает чего-то важного, и сердце бьется в пустой груди в такт березовым ударам. Мне не хватает Димы – я понимаю
это внезапно и определенно.Он словно привязан к офису прочной веревкой. До сих пор я видела его только на работе. Это не хорошо и не плохо – это так. Раньше нам хватало вечерних встреч. А что теперь? Я не хочу на работу, но хочу к нему.
В комнате уютно. Родители – у телевизора, на разобранном во всю ширь диване. Мигает огнями елка, на столе – пирожки и теплый чай, и можно весь день не вылезать из пижамы.
Пристраиваюсь на краешке дивана с расческой, медленно распутываю свои кудряшки и смотрю какой-то фильм, не отдавая себе отчета в том, что смотрю.
Звонит телефон.
– Тебя.– Бабушка зовет из коридора.
– Алло,– говорю я, беря трубку.
– П-при-т,– он говорит застенчиво, заикаясь и плохо выговаривая слова.
– Ты? – удивлению моему нет предела, и что-то рушится сейчас от этого звонка. Нарушается порядок вещей, и офис, средоточие жизни, сдвигается в сторону.
– Я.
– Звонишь?
– Звоню. Скучаю. Что делаешь?
– Смотрю телевизор и ем пирожки.
– Можно тебя украсть?
– Можно.
Отхожу от телефона, не в силах сдержать улыбку.
– Кто звонил? – спрашивает мама.
– Так... Один... Я схожу прогуляться?
– Конечно, иди.
На улице еще день, и в сером небе – голубые мазки, солнечные полосы скользят по стенам, я жмурюсь от солнечного зайчика. С клена напротив окна слетает ворона, снег осыпается с голой ветки бело-золотым фейерверком. За окном – день, а мы лежим в постели, и пододеяльник, выглаженный и свежий, топорщится над одеялом острыми углами.
Я сижу, опершись на подушку, а Дима лежит: руки под головой, глаза – на меня, снизу вверх. Солнечный зайчик дрожит передо мной, я зачерпываю его горстью, и зайчик замирает в ладони. Я чувствую тепло золотого блика.
– Он уснул,– шепчу я.
– Кто? – спрашивает Дима.
– Солнечный зайчик.
– Разве они спят?
– Конечно. Пригреются – и спят.
– И что теперь?
– Хочешь, дам подержать?
– А можно?
– Можно, только не разбуди.
Дима тянет руку, но разбуженный неловким движением зайчик спрыгивает с ладони и удирает, оставляя на простыне желтый солнечный след.
– Убежал...– тихо выдыхаем мы.
– И что теперь? – спрашивает Дима.
– Ничего. Надо притаиться и ждать.
Я сползаю вниз по подушке и устраиваюсь у Димы под мышкой, сворачиваюсь в маленький комочек, прижимаюсь коленями к его горячему боку.
Мы лежим молча, потом я, кажется, дремлю, и вот за окном уже ночь, и звезды в темном небе дрожат от холода, мерцают оранжевыми огоньками, а месяц угрожает им своим острым серпом, и мне кажется, если он исчезнет, то они тотчас сбегут – греться под теплыми одеялами.
– Уснула? – спрашивает Дима.
– Да,– отвечаю смущенно.– Руку тебе отлежала?
– Немножко.
Поднимаю голову, он вытаскивает руку и, морщась, двигает ею вперед и назад.
– Новый год – совсем сбилась с ритма,– оправдываюсь я.
– Ничего. Ты так здорово спишь.
– Как это? Разве можно здорово спать?
– Ты ко мне прижималась и сладко чмокала губами.– Он смеется, но не надо мной, а от радости, по-доброму.
Я тоже смеюсь.
– Тебе хорошо со мной? – спрашивает он.