Скучающие боги

– А-у-у-у – громко раздалось сбоку, совсем близко. В ногах на мгновение появилась слабость, а сердце забилось в рёберной клетке. Он не дрогнул и закрыл глаза, весь обратившись в слух. Сзади послышалось шуршание.

«Вот ты где…» – понял он.

– А-у-у-у – взвыло с другой стороны и намного дальше, но Беримир уже не обратил на это внимания.

Он медленно наклонился и поднял с земли сухую, но толстую ветвь. Сжал её крепко, чувствуя, как древесина увлажняется потом от его ладоней. Вдруг за спиной раздался детский смех, и он, не глядя, махнул дубиной. Ветвь не встретила сопротивления, а только ударилась о ближайший ствол, разлетевшись в щепки. Его качнуло в сторону, и Беримир успел заметить, как бледно-голубой огонек со смехом метнулся от земли ввысь и затерялся в сплетении тонких ветвей. Испуг мурашками пробежал по телу, и он бросился бежать, не разбирая дороги. А странное создание неприятно завывало у него за спиной то с одной, то с другой стороны; то ближе, то дальше раздавался детский смех и холодящее душу «А-у-у-у». Продираясь сквозь колючие ветви, он не видел, куда ступает, страх упрямо гнал его вперед. Внезапно он вырвался на поляну, посреди которой возвышался небольшой то ли домик, то ли сундук, стоящий на четырех деревянных столбах, сплошь увитый сгнившими колючками да усыпанный ветвями. Он возник настолько неожиданно и выглядел столь страшным, что и без того напуганный Беримир резко отпрянул и, повалившись на землю, ударился головой о камень. Под звуки детского смеха сознание покинуло его, и последнее что он видел, были серые голые стволы мертвых деревьев, устремленные в свинцовое небо.

Очнулся он, когда совсем стемнело, голова разрывалась от боли, а на затылке была запекшаяся кровь. С трудом сев, он огляделся: в лес пришла ночь, теперь он казался действительно зловещим, мертвые деревья, словно, простирали свои изломанные ручья, больно цепляясь ими друг за друга. Звезды осторожно мерцали в вышине, едва подсвечивая землю, а луна огромным блином висела над самой головой, озаряя скелеты этого леса и пуская длинные колкие тени. Не то домик, не то сундук, стоящий на столбах оказался не чем иным, как ящиком с припасами, которые охотники оставляют в лесу, чтобы во время долгой и неудачной охоты можно было утолить голод. На дне у него был люк, а столбы служили препятствием для мелкого зверя, который не прочь полакомиться человеческими запасами. Иногда в нем помимо прочего оставляли тряпичную куклу бабы, что была призвана отвадить злых лесных духов. Так или иначе, но этот домик на ножках был давно заброшен и выглядел действительно мрачно. Особенно сейчас.

Беримир поднялся на ноги, смутно припоминая, чего он так испугался, и вдруг понял, что смеющийся огонек был Аукой – маленьким лесным духом. Это безобидное, впрочем, создание пугало и заманивало путника глубоко в чащу, чтобы оставить там на милость судьбы. Причинить вред оно было не способно, но нагнать на душу страх могло. В некоторых случаях этот дух мог и помочь выбраться из леса, но в большинстве своем ему было куда интереснее запутать, заблудить и напугать. Если бы Беримир понял это сразу, он не стоял бы сейчас здесь с разбитой головой.

«Болван ты, Беримир, – с облегчением подумал он и усмехнулся. – Теряешь хватку».

Оглядевшись, он с горечью осознал, что напрочь заблудился – так далеко в лес ему заходить ещё не приходилось, вокруг не было ни единого знакомого места, а отсутствие дневного света ещё больше усугубляло дело, ведь всем известно, что даже знакомые места выглядят иначе, озаренные светом звезд. А здесь, куда не кинь взгляд, кругом костлявые мертвые деревья, что в бесконечном узоре переплетаются с тенями так, что порой сложно понять, дерево это или его тень.

В таком свете мертвый лес выглядел чарующим. Если отринуть страх и взглянуть на него пытливым взором художника, то можно было распознать его таинственную красоту. Он был словно из легенд, о которых поют барды, из страшилок, что рассказывают на ночь сварливые бабки. Он служил декорацией для всего непознанного и величественного, что когда-либо происходило в местах, где нет человека. В воздухе стоял оглушительно живой гомон животных, тех самых, которых не должно здесь быть. Стучали стальными клювами дятлы, щебетали синицы, тонко-тонко попискивали маленькие корольки и возился со своею шишкой хитрый клест. Под ногами, едва шевеля листву пробегали пугливые мыши и наглые бурундуки, на которых то и дело обрушивались с неба черные когтистые тени, а в глубине, за деревьями кто-то кричал, кто-то крупный и зловещий, чей голос отдавался долгим эхом.

Узреть все это было восхитительно, но и медлить сейчас было опасно, и Беримир тихонько направился в ту сторону, откуда так неосторожно вылетел на поляну. Пробирался сквозь кусты он почти крадучись, тщательно выбирая, куда поставить ногу, опасаясь издать лишний шум, часто останавливался и подолгу вглядывался во мрак. Гомон зверья не утихал ни на минуту, но через некоторое время он перестал отвлекаться на него, и стал чутко улавливать только те звуки, которые казались ему опасными. Так он шел около часа, взволнованное сердце в груди колотилось настолько сильно, что Беримир начал всерьез опасаться, не услышит ли кто этот бой.

Спускаясь в очередную низину, он успел заметить за ней яркое сияние. Он припал к земле и осторожно подполз к краю, то, что он там увидел, казалось невероятным. Невдалеке, в нескольких метрах кружились в хороводе те самые лесные духи, один из которых совсем недавно гнал его по лесу. Их было девять, и они резво вертелись в своём завораживающем танце то, скрываясь, то вновь выглядывая из-за деревьев. Их холодное свечение озаряло лес, а льющийся по округе смех создавал ощущение безмятежности. Вдруг из-за дальних деревьев показался ещё один огонёк, а навстречу ему вылетел ещё, появились новые хороводы, среди которых были и зеленые огоньки. Беримир, как зачарованный наблюдал за этой пляской, он обнаружил, что под его руками растет самая обычная трава, а кругом стоят самые живые и здоровые деревья, которые он только видел. Это открытие наполнило его сердце теплой радостью, – лес все-таки жил, несмотря на все невзгоды, которые ему пришлось пережить. Здесь, посреди толщи серых деревьев, куда ещё долго не ступит нога человека, расцветала жизнь, в одном из своих самых чистых проявлений. Вся округа озарялась мириадами мотыльков, несущих свои фонарики, а по земле то и дело пробегали лисы, хорьки и зайцы, по ветвям резво прыгали белки, смешно играя друг с другом.

Слева, властно наблюдая за вакханалией, на огромном камне горделиво полулежал волк. Белый, словно лунный свет. Он лежал с высоко поднятой головой и полным спокойствия взором смотрел перед собой. А справа тяжелыми шагами расхаживал огромный и страшный, черный как смоль медведь. Этот могучий хищник не охотился, но охранял. Он тяжелой поступью бродил вокруг, угрюмо всматриваясь в лес в поисках неведомых тревог.

«Он не ведал страха и не признавал ничьего превосходства… – вспонмил Беримир слова из старой сказки».

И хотя ни величественный волк, ни суровый медведь не принадлежали к миру первородных, они все же отдавали дань, охраняя его детей, которые резвились здесь.

Вдруг из кустов как ветер выбежал черный с белым кот, он пронесся между деревьями и, прыгнув, покатился кубарем с рыжим лисенком. Теперь понятно, куда он все время уходил в лесу. Они дурашливо играли в траве, вовлекая все новых и новых зверят.

Но самым невообразимым было то, что за ними, за поляной, через несколько оврагов и нешироких омутов громоздились полуразрушенные стены твердыни. Это был не замок, не дворец, не поместье, а именно твердыня. Причем не людская. Её каменные стены возвышались над мертвым лесом, как огромное надгробие, как усадьба вампиров средь крестов. Серые, гладкие стены, словно невообразимых размеров глыбы, выросшие из земли, казались неприступны. На вершинах твердыня обретала более знакомый вид и имела крыши, бойницы, мостики и площадки. Она не была заброшена – об этом говорили огни, горевшие в нескольких окнах и тени, проходящие в них. Четыре башни, одна внизу, две повыше и последняя, самая крупная, стелились они по холму, чернея на фоне неба. К твердыне не вело ни одной дороги, её подступы густо заросли терновником и, вся она выглядела довольно зловеще, но сердце Беримира отчего-то радовалось. Возможно потому, что он увидел в ней не мрачную и враждебную крепость, а оплот ланнов, который процветал и жил.

Над крепостью кружили вороны, а среди деревьев, что стояли вкруг неё на почтительном расстоянии, то и дело мелькали пугающие тени. Чем ближе к стенам, тем больше огней сновали между кустов. Кто-то могучий пробирался сквозь лес с противоположной стороны. Его поступь обозначалась встревоженными птицами и сухим хрустом деревьев. Само существо звуков не издавало.

А ещё до его слуха донеслись звуки музыки. Тягучие и низкие, словно бы виолончель. Нота тянулась долго и ровно, затем сменялась на более высокую столь же долгую, потом опадала вниз и снова возносилась вверх. Беримир не смог бы описать мелодию. Она не была печальной или тоскливой, не была заунывной или дремотной. Она была задумчивой.

«Это невероятно! – думал он. – Ведь это твердыня, самая настоящая твердыня, а это значит, что где-то неподалеку может стоять дворец! Вот почему был сожжен целый лес – здесь охотились на ланнов!»

Беримир улыбался, и сердце его пело, как вдруг заметил, что волк глядит прямо на него. Дрожь пробежала по всему телу, и сразу стало как-то зябко под острым, как полет стрелы, взглядом желтых глаз. Медведь тоже насторожился, но не видел человека. Пока еще не видел. Прочие же создания резвились как прежде, не обращая ни на кого внимания.