Смерть империи

А другие выступали против Горбачева потому, что он сохранял слишком многое от советского государства. Хотя в проекте договора были отражены буквально все рекомендации радикальных реформаторов, сделанные не–сколько месяцев тому назад, они начали выступать против него. Восьмого августа Юрий Афанасьев, вдова Сахарова Елена Боннер и другие известные демократы опубликовали открытое письмо Ельцину, призывая его не подписывать договор. На следующей неделе Движение за демократическую Россию выступило с аналогичным призывом, в котором были перечислены следующие условия для подписания:

1. Договор должен быть подписан, как минимум, Белоруссией, Казахстаном, Украиной и РСФСР (другими словами, не подписывать договор, пока Украина не готова будет присоединиться).

2. Необходимо провести предварительное обсуждение окончательного текста договора Верховным Советом РСФСР и общественностью в целом.

3. Отказаться от положения, предусматривающего одобрение новой конституции Съездом народных депутатов СССР или Верховным Советом СССР.

4. Включить процедуры выхода из сообщества.

5. Записать положения, которые не позволяли бы республикам, допускающим серьезные нарушения человеческих прав или геноцид, стать членами нового союза.

Учитывая такое давление со стороны наиболее организованных сторонников Ельцина, кое–кто начал сомневаться, подпишет ли Ельцин договор 20 августа, даже если Горбачев вернется к тому времени в Москву. Тем не менее, когда Ельцин и Назарбаев встретились в Алма—Ате 18 августа, оба, казалось, были готовы подписать договор.

Мыс Ребеккой отложили отъезд из Москвы на десять дней, чтобы принять президента и миссис Буш в Спасо—Хауз во время их пребывания в Москве. Первого августа, вернувшись из Киева, мы начали собираться, рассчитывая уехать в воскресенье, 11 августа. Последние десять дней нашего пребывания в Москве были настоящим круговоротом: надо было собраться, провести прощальные обеды и ужины, по нескольку раз в день давая средствам массовой информации интервью, а также заключительные пресс–конференции — одну на русском языке для советских средств массовой информации и другую — на английском для американских журналистов.

Обычно я выступал перед прессой каждую неделю на русском и английском языках. В большинстве случаев я требовал, чтобы журналисты не цитировали меня. Если же они хотели использовать что–то из мною сказанного, они должны были приписывать это «западному дипломату высокого ранга».

Однако мы получили немало просьб провести последнюю пресс–конференцию с записью, что позволило бы цитировать мои высказывания о пережитом за прошедшие четыре с половиной года.

Вначале я сомневался, стоит ли это делать. Я знал, что если конференция будет записываться, меня вынудят говорить о деликатных вопросах, связанных с жизнеспособностью Горбачева как политического лидера. Если бы я считал, что он может быть убран теми, кто, как я полагал, строил против него козни, я бы не согласился выступать с записью, так как не мог бы честно отвечать на вопросы. Американский посол просто не может позволить себе предсказывать отставку Горбачева. Все восприняли бы это, как признак того, что американское правительство махнуло рукой на Горбачева, и это могло ускорить попытку сбросить его, поскольку могло быть понято, как указание на то, что Соединенные Штаты спокойно воспримут что бы ни произошло.

А я не считал, что Горбачева смогут убрать те, кто интригует против него, хотя такая попытка может быть предпринята. Поскольку ходило много слухов о его неизбежном уходе со своего поста, я решил, что будет полезно, если я найду какой–то способ предупредить Горбачева о готовящемся перевороте и скажу, что скорее всего он провалится. Исходя из всех этих соображений я согласился провести пресс–конференцию с записью.

Пресс–конференция была намечена на 5 августа, и на нее пришло несколько десятков журналистов. Как я и ожидал, один из них спросил, какое будущее ждет Горбачева после заключения Союзного договора. Я ответил, что если он сохранит сотрудничество с Ельциным, то, безусловно, останется на своем месте до будущих выборов, которые состоятся, по всей вероятности, через год или два. А что произойдет тогда, — неизвестно.

Другой корреспондент спросил, считаю ли я, что демократические перемены в стране достаточно глубоко проникли в общество, чтобы стать необратимыми. Это позволило мне дать следующий ответ:

«Я считаю, что размах и масштаб перемен делают невозможным возврат к командной экономике или тоталитарной системе правления. Это, однако, не исключает попыток такого рода в той или иной области, и я подозреваю, что существуют силы, которые подспудно работают в этом направлении… но дело слишком далеко зашло, чтобы такие попытки удались, Так что если меня спрашивают; «Могут ли они вернуться назад, к административно–командной экономике поры Брежнева?», я бы ответил: «Нет». Это просто невозможно. И даже если будут предприняты попытки поставить тут или там препоны, это лишь немного задержит ход событий… но система разрушена, и я не вижу способа ее восстановить.

В еще большей мере это относится к тоталитарным методам правления.

Я знаю, что существуют силы, которые требуют его, которые призывают к другому руководству… и, однако, я считаю, что существуют подлинные преграды для широкомасштабного использования силы, Если же такие попытки будут предприняты — не дай Бог! — если они все–таки будут предприняты, я думаю, они провалятся. Так что я не говорю, что попыток захватить власть не может быть, они вполне возможны, но я считаю, что они скорее всего провалятся».

Лишь немногие из журналистов дали отчеты об этой пресс–конференции, а те, кто дал и процитировал меня, указали лишь, что у Горбачева «прекрасные» перспективы, не упомянув о столь тщательно подобранных мною объяснениях. И ни один не упомянул того, что я говорил о возможности переворота и о том, что он, скорее всего, провалится.

Трудно объяснить на пленке всю сложность происходившего. А если в нее вслушиваться, это вызывает обычно зевоту. Критики, естественно, не замедлили впоследствии обвинить нас в том, что мы не поняли царившей вокруг нас обстановки.

————

Наш последний вечер в Москве был, пожалуй, самым памятным изо всех, проведенных в этом городе. Шеварднадзе пригласили нас на ужин — нас было всего четверо взрослых, — и мы с Ребеккой решили, что лучшего способа закончить одиннадцать лет нашего официального пребывания в этой стране быть не может.

Мы, конечно, говорили о политике. Шеварднадзе все еще тревожила возможность захвата власти правыми: он считал, что опасность, о которой он предупреждал в декабре, не исчезла. Но если он и знал, кто заговорщики и что и как они задумали, то был так же осторожен в своих высказываниях, как и в выступлении с просьбой освободить его от обязанностей министра иностранных дел. Я думаю, он просто чутьем угадывал возможность переворота, скорее чем знал что–либо точно.

Несмотря на то, что говорили мы о политике, это был семейный вечер, и потому он так запомнился. Дом Шеварднадзе не типичен для большинства коммунистических чиновников высокого ранга, у которых я бывал и где полно претенциозного китча. У Шеварднадзе это скорее типично грузинский дом -дом человека, занимающего высокое положение в обществе. Мягкая манера речи хозяина, его любезность и изысканные манеры просто указывали на то, что это человек чувствительный и глубоко культурный.

Перед тем, как нам сесть за стол, в комнату вошла девочка лет пяти. Ее представили как внучатую племянницу, приехавшую из Тбилиси. Она еще только начинала учить русский и говорила главным образом на грузинском языке. Девочка села с нами за стол, и Нанули Шеварднадзе спросила, не будем ли мы возражать, если девочка произнесет молитву. Мы, конечно, не возражали и стояли склонив голову, пока она декламировала по–грузински нараспев в течение нескольких минут, вызывая в памяти мелодичные интонации, какие слышишь в грузинских церквах — то замирающие, то набирающие силу. Когда она закончила, наши хозяева перекрестились, все мы пробормотали «Аминь» и сели за стол.

На протяжении тридцати лет мы с Ребеккой наблюдали, как в стране, которой мы занимались, непрерывно уничтожалась традиционная культура. Коммунистический режим пустил в код все, что только можно, чтобы от многообразия старых культур перейти к единообразным нормам «нового советского человека». В тот субботний вечер, 10 августа 1991 года, мы увидели доказательство того, что традиционные ценности живы. Девочка дошкольного возраста, читавшая по–грузински молитву, показала, что ценностям прошлого будет место и в будущем.

Это вдохновляло, преисполняло радости. Но прежде чем эйфория захлестнула меня, я не мог не подумать, не возродится ли вместе с добрыми традициями дурно пахнущая разрушительная практика, которую эксплуатировало и одновременно сдерживало полицейское государство.

XX Провалившийся переворот

В связи с тем, что Михаил Сергеевич Горбачев не в состоянии выполнять обязанности президента СССР, принимаю на себя, начиная с 19 августа 1991 года, обязанности президента СССР.