Смерть империи

Далее: они были решительно против тех компромиссов в области внешней и военной политики, о которых Горбачев договорился с Соединенными Штатами и с Западом вообще. Крючков сочинил целую серию жутких историй об усилиях американской разведки подорвать Советский Союз. Язов постарался шулерским путем нарушить договор о сокращении обычных вооружений в Европе и своей несговорчивостью задержал на годы заключение договора о сокращении стратегических вооружении. Что же до Павлова, то с самой первой недели своего пребывания на посту премьер–министра он винил западных банкиров, или западных бизнесменов, или западные правительства в проблемах советской экономики и достаточно ясно дал понять, что выступает против более тесных экономических связей с Западом. Неужели такую группу людей должен был поддерживать президент США, даже если бы ей удалось на какое- то время захватить власть? Неужели стремление не обидеть лидеров переворота принесло бы какую–то пользу Соединенным Штатам?

Наконец, стремясь не сжигать мосты, которых никогда не существовало, мы игнорировали влияние, какое заявления американских руководителей и американская политика могут оказать на развитие событий в Советском Союзе, Это вопрос сложный, поскольку в России слова не всегда понимают в том смысле, какой мы вкладываем в них в США, но заявления американских руководителей несомненно могут поддержать благоприятные тенденции и подорвать неблагоприятные. Очевидным примером является использование Рональдом Рейганом термина «империя зла». Хотя в свое время этот термин оскорбил советских руководителей, он немало способствовал подрыву законности Советской империи, особенно потому что Рейган тотчас признал благоприятные перемены, которые начали там происходить.

Как явствует из первоначальных заявлений хунты и того факта, что не было никаких усиленных приготовлений со стороны военных или милиции для захвата власти силой, заговорщики делали серьезную ставку на то, чтобы все выглядело законно. Если им удастся придать своей акции вид законности, народ послушается, а те немногие, кто воспротивится, могут быть нейтрализованы путем ареста как нарушители закона. Поэтому величайшей опасностью для них было непризнание их акции законной. Им необходимо было согласие окружающего мира, в частности, Соединенных Штатов, — они нуждались в этом куда больше, чем внешний мир нуждался в сохранении «мостов» с ними.

Что же в таком случае должен был сказать президент? Если бы меня спросили, я бы посоветовал ему просто указать на три момента: 1) попытка захватить власть — противозаконна; 2) мы продолжаем признавать Горбачева президентом Советского Союза; и 3) если с президентом СССР невозможно связаться, мы постараемся установить прямой контакт с правительствами республик, которые согласно Советской Конституции имеют право вступать в отношения с иностранными государствами.

Подобное заявление — особенно, если бы другие руководители Запада согласились выступить так же, — повергло бы в шок хунту. Оно лишило бы их всякой надежды, что Запад просто признает захват ими власти, и — что еще более важно — послужило бы сигналом к тому, что, если Горбачев не будет восстановлен на своем посту, мы вступим в прямые отношения с республиками, как если бы Советского правительства не существовало вообще. Таково было политическое оружие, которым мы располагали против антизападной хунты в Москве. И воспользовавшись им, мы дали бы понять, что разговариваем с хунтой с позиции силы, а не действуем уговорами.

————

Уже вечером 19 августа президент Буш начал правильно оценивать ситуацию. В своем втором заявлении он осудил переворот, назвав его незаконным и неконституционным, что было серьезным шагом вперед. На другое утро он позвонил Ельцину и поддерживал тесный контакт с ним, пока не смог переговорить с Горбачевым. Хунта весь вторник продолжала передавать по контролируемым ею средствам массовой информации первое заявление Буша, игнорируя второе.

Хотя американская администрация постепенно начала лучше понимать ситуацию в Москве, Буш, казалось, по–прежнему рассматривал происходившие там политические маневры больше в личностном плане, чем в плане наших интересов и политики. Он так и не избавился от того, что побудило его сделать утром 19 августа такое неудачное заявление.

В этом видно одно из отличий между подходом Буша и Рейгана — отличий, не имеющих ничего общего с затасканными и часто искаженными ярлыками «консерваторы» и противостоящие им «либералы» или даже более поверхностными и вводящими в заблуждение различиями между «правыми» и «левыми». Речь идет о различиях фундаментального характера.

Рейган, считавший, что могут произойти перемены к лучшему и он может повлиять на них, по всей вероятности, не допустил бы той ошибки, которую сделал Буш утром 19 августа 1991 года. Рейган инстинктивно почувствовал бы, что его заявление сыграет определенную роль, и он должен выступить так, чтобы не благоприятствовать омерзительному режиму, а сбросить его. И он был бы уверен, что способен сладить с самым неожиданным развитием событий, какой может преподнести неустойчивая ситуация.

Буш же терялся в изменившейся ситуации. Даже когда перемена происходила к лучшему, он не сразу это признавал. Он всегда как бы отставал на шаг — не то чтобы ставил под угрозу что–либо жизненно важное, но упускал возможности, которых Рейган, по всей вероятности, не упустил бы. Не будучи уверен, что может формировать будущее, Буш сосредотачивался на том, чтобы справляться с настоящим и избегать ошибок прошлого. В то время, как Рейган был уверен в политической поддержке у себя дома и соответственно готов был рисковать, Буш всегда оглядывался через плечо.

На сей раз Бушу повезло. Самозванный Комитет по чрезвычайному положению уже на второй день своего существования начал рассыпаться — и не под влиянием давления извне, а из–за собственной хрупкости и некомпетентности.

Переворот захлебывается

Ельцин и его коллеги провели две страшные ночи в Белом Доме, не будучи уверены, останутся они живы или нет. Но глядя назад, можно сказать, что судьба попытки сбросить Горбачева решилась в течение четырнадцати–пятнадцати часов после первого публичного заявления заговорщиков, когда они не сумели сразу арестовать Ельцина, который затем публично бросил им вызов; многие военные подразделения отказались использовать силу против собственного народа, на улицах крупных городов росло число демонстрантов, и увенчала все это вечером пресс–конференция, созванная лидерами переворота.

Перед журналистами предстали Янаев, Пуго, Бакланов, Стародубцев и Кизяков, Судя по всему, Крючков и Язов решили держаться в стороне, чтобы подчеркнуть гражданский характер хунты. Тем не менее пресс–конференция оказалась полным провалом. Все лидеры переворота выглядели испуганными, а у Янаева тряслись руки. Вид у него был извиняющийся, и он все повторял, что их правление — временное и они надеются, что Горбачев вскоре вернется на свое место. Янаев уклонился от ответа на вопрос, чем болен Горбачев, сказав лишь: «Он сейчас отдыхает и лечится».

По мере того, как шло время, вопросы становились все менее и менее уважительны ми, даже наглыми. Татьяна Малкина из «Независимой газеты» спросила, отдают ли они себе отчет в том, что совершили переворот.

Корреспондент «Коррьеределласера» спросил, советовались ли они с генералом Пиночетом, и, наконец, Александр Бовин, похожий размерами на Альфреда Хитчкока, спросил Стародубцева, с которым они вместе учились в школе и были на «ты»: «Как ты–то очутился в этой компании?»

Наш сын Дэвид во время путча путешествовал с женой по Якутии, собирая материал для книги о природе Сибири. Они потом рассказали нам, как их советские знакомые сначала испугались последствий ухода Горбачева, а потом с удивлением и облегчением смеялись, глядя на передававшуюся по телевидению пресс–конференцию Комитета по чрезвычайному положению. Они увидели не уверенных в себе руководителей и не громил, а обороняющихся чиновников, испуганных тем, что они натворили.

Русские способны простить своим лидерам многие пороки, но только не слабость и не трусость. Когда страна увидела членов Комитета по чрезвычайному положению, вызывавших лишь презрение, их поражение было неизбежно. За такими страна не последует, а у заговорщиков не было ни воли, ни возможностей силой принудить ее, Большая часть страны, казалось, уже чувствовала это во вторник утром, 20 августа, хотя многие все еще опасались, как бы какая–то отчаянная акция — скорей всего атака на Белый Дом — не привела к убийству тысяч людей, собравшихся, чтобы защищать его.