Солнце в кармане

Вчера не заметил, как сломал мою старую верную подругу — палку. Даже не заметил обо что — вот какой напор на нашем строительстве: не чего не замечаешь, ничего не жаль, будто в атаку идешь!

Мама, ты пишешь, что живется тебе хорошо, что Комбед тебе как матери красного командира помогает. Но пишешь, что на людей тебе жалко смотреть деревенских — не доедают. Ты мама не беспокойся — у советской власти до всех руки дойдут, дотянутся, дай только время. А меня матушка, ждет, говорят повышение и тебе быть перевезенною в Москву на квартиру мою как работнику особого назначения выделенную, так что видеть ты своих деревенских больше скоро не будешь — не беспокойся.

С боевым приветом, замкомвзвода Колобов Егорий!

— Письмо.

За стеною вьюга, да темень, а на душе светлее и светлее, что по груди порой хлопаешь, сгоняешь искорки! Свершилось — Комвзвода Колобов прошу жаловать и учесть! И переводят меня с котлованных работ на работу строгую, но тихую вдумчивую можно сказать интеллигентскую — присматривать за спецконтингентом, и присматривать за этими мазуриками столь плотно, что чуть ли не жить с ними.

Позавчера преступил к новым обязанностям. Спим мы с ними раздельно — кроватей нам хватает, не беспокойся мама — две нары в два яруса. Мне положено было нижнюю, но я сам залез на верхнюю, что б сподручнее за этими профессорами бдить. Мне сказали, так как я из младших командиров наиграмотный не токмо следить, что б против порядка профессора что не уделали, а учится у них — приглядываться, что и куда пишут, о чем умном говорят, и не запоминать ихние воздыхания о порядках старорежимных, а что о главном придумывают они — о новой небывалой энергии, что взмахнет наш коммунизм прямо в космос! Вот так — такое высокое доверие мне.

Как переедешь в Москву — напиши мне. Обстоятельно опиши квартиру государством нашим советским нам выделенную, посмотри, что за соседи, приглядись, нет ли недобитков врангелевских да казачья перекинувшегося, а если интеллигенты, в очках — плюнь, да разотри, они, если вражины случаются все равно как дети, от недомыслия нужного направления — по своим подопечным знаю теперь их.

Давай! С боевой порукой тебе, маманя, — на Москву! Твой комвзвод Колобов Егорий.

— Письмо.

Возрадуйся со мной мать моя солнцу и весне! Я молодой красный командир удостоен благодарственных слов товарищей из Москвы, ну не слов, а одобрительного "хм", на увиденные ими макеты спецоборудования которые я смастерил сам. Профессора лишь подсказывали да инструменты подавали! Готов на словах своих перекреститься хоть то и не приличествует красному командиру.

Удивительные люди оказались эти "старички", как мне ранее казалось. Но вот прошла зима и, то ли усиленное питание, то ли весеннее солнышко, а зацвели "деды" и стали не деды вовсе особенно два из них, а в здоровом возрасте мужики. Один сказал, что это любимое дело их распрямило, так по мне, то блажь — забавы, игрушки, а не дело. Дело настоящее сгибает скорей, чем распрямляет. Настоящее дело это когда миллионы людей в едином порыве берут и делают. По команде берутся в руки кирки и заступы и миллионно пало — раз! И Земля сдвигается в укор движению светил. Раз! И содрогается Земли нутро, выплёвывая нефть и газ! Дело, это когда единым строем сминая преграды, а кто упал, так извини, пусть жизнь твоя будет опорой нашим стопам в общем движении вперед!

Ты вот описала квартиру нашу — хорошо! Соседи — что один алкаш рабочий. Приструни от моего имени его, что б ни буянил, для серьезной убедительности мою личность на фотокарточке покажи. А остальные, говоришь, — чернявенькие, тихие, да юркие — все на жизнь плачутся? Скажи, что б не хныкали, а уверено смотрели в будущее и пели веселые песни, а не сумеют, скажи, что на Соловках их быстро научат "Интернационалу"!

Поминаю тебя чекистским добрым словом, комвзвод Колобов.

— Письмо.

Здравствуйте, мама.

Лето в самом разгаре и наверно тоскуете вы по полевым и огородным работам. Так чувствую. И пусть живут с миром Аркашка с Хайкой и Тимошка-пьянь — ты мама не написала фамилий и отчеств наших соседей — не надо, мама, превращать душевную нашу переписку в доносные листы.

Ох, и курьезные у меня подопечные, право слово! Седые головы, мудрейшие словеса произносят, а простых вещей не знают — показал им пару раз, что с водой деется, что такое омут глубокий, темный, чистым ручьем вырытый, как, если не испугаться да самому до низу до нырнуть — во тьме омутной тот ручеек вихрами вьется и светится. В большое изумление они пришли! Еще показал, как волна сильная под водой идет, а по верху не зыбнет, тому они не удивились, а весело и дружественно по плечам похлопали. С тех пор они меня в свои разговоры приглашать стали, что б сидел рядом слушал, а что интересным или казусным покажется, так что б ни стеснялся, говорил вслух.

Забыл сообщить — нам построили новые помещения для лабораторий, и местечко для ночевок выделилось в новых строениях. А строения все каменно-бетонные с паровым отоплением. Спецконтингент мой расширили — более двадцати единиц в строй добавили. Тут мне всяко разно, а повышение будет. Буду самое малое замкомроты Колобов.

Не скучай. Мама, в городских стенах. Твой сын Егорий.

— Письмо.

Здравствуйте, Анна Гавриловна. Пишет вам ваш сын — Комроты Колобов Егорий Евстафьевич. Общее число под моим руководством — вещь секретная, но скажу не только спецконтнгент, но и значительное число всяких разнорабочих помощников, и отряд спец. надзирателей подо мной коим только и разрешено присутствовать в помещениях объекта. Вообще — комроты звание мало соответствующее величине поставленных передо мною задач партией и руководителями комитета. Но просят подождать, мол, особо выдающимся работникам комитета будут присвоены специальные звания, как при царском режиме звучащие, но с новым, революционным содержанием.

Работа кипит, должность моя не маленькая, но хлопотливая. А всё ж собираемся мы с профессорами чаёк попить вечерками, да с крендельками, — благо и повар у нас нынче свой. Знатный повар, на выпечку знатный и на прочие супы с тефтелями, — в великом ресторане московском ранее хозяйничал. Теперь у нас.

Приезжал к нам человек иностранный, обнимался с профессорами, мне руку пожал, высокий такой с носом орлиным, а глазами такими, что мутно в голове делается коли глянет. Говорили много, на языках непонятных, я прокашлялся, они и сконфузились, перешли на русский. Помянули мою, так они сказали, находку — светящийся ручей в глубоком омуте, стали отчего-то сравнивать с золотой жилой в твердой породе ветвящейся и в ней теряющейся и как бы рождающейся искорками в тьме, кажется, пустого камня. Говорили, спорили об общей природе явлений и тут же смеялись как над удачной шуткой, что — то добавляя, наподобие: " и камень родил мышь". А я возьми да брякни, что во тьме золото не светится, потому как связана своей массой, а там, на кончиках жилы, где его мало, оно и светится, потому как не отягощена и движется мало, мало, не заметно глазу, а движется. А что движется, то трется — от того и свечение. Ученые головы враз замолкли. А иностранный гость подошел ко мне, взял мои руки в свои и внимательно посмотрел мне в глаза, так, что я на миг выпал из сознания. Когда он вернулся к профессорам, услышал, как Маслов сказал: " Я говорил тебе, Никола, что человечество не безнадёжно". Гость в сопровождении штатских, но по всему — из нашего ведомства, лиц уехал через два дня. И все эти два дня меня преследовала жуткая головная боль, а ночью снились светящиеся и движущиеся шары и колышущиеся паутины и давящая, тяжело ворочающаяся тьма. "Игры мироздания", туманно ответил мне старейший из профессоров на мою жалобу.

Голова побаливает до сих пор, и сейчас, когда вам, маменька, пишу письмо, но уже значительно тише, чем по началу. Так что выздоровею, с божьей помощью.

Не волнуйся, скоро обещали отпуск, увидимся. Твой сын, Егор.

………………………..

На этом заканчивались листы за подписью Колобова Егория, прямого и непосредственного деда Егора. Конечно, это были не сами письма, а старательные копии. Но живое дыхание проходило и через эти бесстрастные ровные строчки.

Дальше, тем же почерком переписанные, пошли письма от другого отправителя.

Пока Егор вчитывался в округлый почерк и представлял себе деда молодым и ретивым комсомольцем, — румяным, худеньким и в форме не по размеру, Мальцев читал ему лекцию из курса — путеводителя по закулисью злободневной политики:

— Все человеческие занятия, не продиктованные напрямую основными инстинктами — выживания и размножения, суть — Игра. И мы, тобой тоже играем, двигаясь в поезде по направлению, куда Макар телят не гонял. Мы играем свою игру, вписывая её в игру чужую. Но, что бы сыграть правильно игру, сыграть выигрышно, полезно все-таки знать хотя бы правила игры, а также расклад сил — и своих, и противостоящих.

В элите России — несколько групп, не тех узкоспециальных кланов типа "менты", "газовики", "элктрочубайсята", "питерские", "старосемейные", а группы настоящих государственников, чье влияние проходит срезом по всем группам влияния всех сфер государственной финансовой и экономической власти.

Михаил Федорович не "коммуняка", но сторонник разумной изоляции. Но не только для того что бы накопить силы и спастись от растаскивания. А, как он выражается: "сжаться, сконцентрироваться и совершить прыжок". И это реально, потому что в России масса разваленных производств, а в мире и у нас масса разработок абсолютно новых видов продукции, уникальных изделий.