Солнце в кармане

Но через десять минут один из ребят сообщил, что у них ЧП. В них въехал груженный фруктами минивэн. Что он сам ранен, а напарник без сознания. Водитель — нарушитеь выскочил из разбитой машины и драпанул в ближайший переулок.

Всё.

Где друг детства Фридрих, жив он или уже мертв — теперь Гюнтеру не узнать.

……………………………

До этого, действуя согласно плану, Фридрих, приехал передавать документы и чертыхался вслух. Документов было 160 килограмм! На счет чего он выразил Албанцу свое крайнее не удовольствие. Мол, зная он заранее, сколько будет веса в тех документах, прибавил бы цену за рабский труд или, по крайней мере, перенес место передачи на известную точку за городом. Пусть далеко, но надежно, не на глазах всего Берлина.

Если по плану, — передав документы, он отъезжал в сторону, а за Цыганом двинулся бы хвост из коллег Гюнтера. Потом он, матерясь, позвонил бы Цыгану и сказал, что забыл прихватить еще один ящик, и назначил бы встречу опять в кафе. Албанец поехал бы назад, а тут, теперь уже ребята Майера, отсекли бы его возможных сопровождающих, а Фриззи, встретив Цыгана на полдороги по тропинке через сквер, вколол бы ему цианида. И щелкнул бы сотовым фотоснимок для Вани.

После возвращения Фридриха в кафе, Гюнтер дал бы команду "фас!" И специальный отряд полиции взял бы засветившуюся базу албанцев. И всё — конец.

……………………………..

Но вышло несколько иначе. То есть совсем иначе. При передаче ящиков с документами, Фриззи треснули по черепу, и он очнулся уже в каком-то полуподвале с элементами заводского оборудования. Лежащий на полу. По пояс голый и с руками в наручниках за спиной… Видение сбывалось.

Ему привязали за наручники веревку. Перекинули её через балку и потянули. Фридрих застонал, успел перейти из положения "на боку, лёжа" в положение "на коленях, стоя", но окончательно подняться не успел. Один из палачей так рванул веревку, что руки вывернулись в суставах. Фридрих взвыл, подпрыгивая на коленках. Тут завели какого-то молодого парня в разодранной желтой куртке и подбитым лицом.

— Ты узнаешь его, Немец? — вопросил с чудовищным выговором второй палач.

Фридрих замотал отрицательно головой, продолжая выть.

— Он стоял на углу. Он делал фото нас! — Кричал экзекутор, потрясая перед лицом Фридриха сотовым. Фридрих продолжал выть и мотать головой. — Он для тебя? Он твой? Кто он? Он не твой? — каждый из этих вопросов сопровождался подергиванием. И так, до упора натянутой веревки. Фридриху казалось, что в следующий миг он упадет, разбивая лицо о бетонный пол. А руки так и останутся висеть — на веревке.

"И пусть весят, пусть оторванные. Только б не эта невыносимая боль!" — мелькало в голове.

— Тратр, Агайынды! Он не знает его. — Фридрих не видел, но это был голос Цыгана, — Дорогой Фридрих, неужели ты стал подданным Опийного Царства? Или в этом шприце что-то другое?

И албанец покрутил шприцем перед его лицом. Тем, что похитители изъяли из коробочки в его кармане. В нём был цианид, а не доза морфия.

— Ай, ай, но ставим суетное. Ты мне лучше поведай, кто тебе достал эти бумаги? Моим родственникам очень хочется познакомиться с этим человеком. Протрите ему глаза, он меня не видит, — глаза Фридриха были залиты потом.

— Посмотри на меня, Фридрих, я не желаю тебе зла. Познакомь меня с этим человеком, и ты не представляешь, какая денежная пойдет у нас работа, Фридрих, какие комиссионные ты будешь получать! — Ослабили веревки и, Фридрих уже только подвывал, но теперь от счастья исчезновения боли, елозя лицом по холодному полу. Его оторвали от пола, но оставили стоять на коленях с руками в наручниках за спиной. Видно благодушные порывы Цыгана были строго лимитированы. По взмаху руки перед ним поставили потрёпанного парнишку в желтой куртке.

— Так ты не знаешь его?

— Нет?

— И, значит, тебе он не нужен?

Фридрих, не ожидая ничего плохого, успокоено пожал плечами.

— И нам тоже — не нужен.

С этими словами Цыган повернулся к пареньку и неизвестно откуда взявшимся большим, хищно изогнутым ножом взрезал парня от паха до самой грудной клетки.

Глаза паренька вылезли из орбит. Изо рта вырвался неопределенный звук: "Хе-е". Цыган, схватив его за шиворот. Силой пихнул в сторону стоящего на коленях Фридриха. На того обрушился фонтан крови и кишок. Мозг Фридриха обдало безумием. Красная пелена застлала глаза. В нос шибанул отвратительный запах бойни, ужасный и дикий.

Когда пелена рассеялась, перед ним медленно опустилось тело паренька. Опустилось и встало на колени. На Фридриха смотрело бледное лицо, с расширенными мертвыми глазами, и почему-то, беззвучно шевелящимся ртом.

"Мертвец? Или еще нет? Молодой Мертвец. Или еще нет?" — кто-то упорно размышлял в голове у Фридриха.

И Фридрих заорал.

Фридрих больше ничего не видел. Фридрих больше ничего не замечал.

Он не заметил, как в подвал ворвались люди. Не слышал, как началась стрельба. Не заметил он, как ему расстегнули наручники. Как подняли с колен, заботливо укрыли чужой курткой. Отвели и усадили в какой-то фургон. Оттерли лицо и грудь от чужой крови и содержания кишок. Дали что-то выпить.

Он не чувствовал ничего. Ему продолжало казаться, что он всё еще орет во все легкие. Освобождая их до остатка, до дна.

Глава Четвертая

Сибирь.

Они поехали поездом до далекой томской тайги. И как только качнулся вагон, начиная не свой, а навязанный электровозом путь, в Егоре принялся елозить нестерпимый, на грани срыва в смех, вопрос: почему не самолетом? Об экономии не прилично и думать, особенно после того как Мальцев походя засунул ему в рюкзак блок пятитысячных, — "на дорожку". То ли от головокружительных переворотов последних дней, то ли от длинной череды выпитых "по-маленькой" порций алкоголя. Токмо самозащиты ранимой души ради. Но кровь уже заметно била в голову. Лицо делалось пунцовым и жарким. И Егор, прикусывая губу, все же выдавил шутливый вопрос:

— Всё-таки, почему поездом? Что, если самолётом, — могут сбить?

Мальцев, юморист в штатском, ответил без смеха:

— Могут, — и так посмотрел на Егора, что тот совсем запутался, что это, — шутка под маской серьёзности, или, — серьёзная шутка? И стало как-то не по себе. Но кровь от головы схлынула.

………………………

Поезд ехал Россией. Побирались колеса нищими стуками: "Кто там? Кто там в России живет?". Скребли ветлы студеное небо. Разлиновано проводами небо России: "Это моё и это моё. И то — тоже наше".

Вот, и поворачивает жизнь — кого в нищету, а кого в выси. В выси страшные. А лекарство на Руси одно — и у того, и у другого — запой.

Егора поймали во всегдашнюю ловушку бытия, простодырую в своей сути. "Жить нельзя отказаться" — мало кому хочется в таком предложении проставлять знаки препинания. Власть и Тайна. Тайна Власти и Властная тайна — эти два слова в любом сочетании и по отдельности манили его, завораживали и тянули. И он не отдавал себе отчета: боится ли он, и что больше — Власть или Тайну? Это и есть — привычно Русский экстаз в мелькании образов Зои Космодемьянской на допросе у гестаповцев, и большевика Камо у паровозной топки.