Соломенное сердце

Он торопливо согласился и повез их в центр города.

И Даня, которого до шайнов пугало возвращение в дом, который он покинул совсем маленьким, наконец выдохнул.

— Скажите Егорке, что мы завтра увидимся, — попросила Поля, прощаясь.

— А что сказать Марии Викторовне?

Даня замялся.

— Пожелайте скорейшего выздоровления, — наконец сказал он. Потом еще потоптался на тротуаре и все же добавил: — Ну и что у меня все хорошо, я больше не один. Теперь у меня есть Поля.

— Ладно, — Постельный махнул им рукой на прощание и уехал.

— Кажется, мы снова свободны, как ветер! — радостно воскликнул Даня, когда они получили ключ (все за счет Александра Михайловича, разумеется) и поднимались по роскошной янтарной лестнице вверх. — Я отказываюсь переживать за дальнейшую судьбу переговоров, других дел у нас нет. Завтра повидаешься с Егором — и все, уносим отсюда ноги, пока за мной не явились тринадцать братьев.

— Не хочешь заехать к Стужевым?

— Не хочу. Я вообще никого, кроме тебя, видеть не хочу и пока не могу.

***

В номере было тепло и уютно, а за окном бушевал ливень.

Поля так устала, что Даня ее выкупал, как ребенка, бережно и нежно, завернул в толстый халат и отнес на кровать. Она потянула его за футболку, молча предлагая полежать рядом, и Даня послушался.

— Расскажи, — тихонько попросила Поля, рисуя пальцами узоры на Даниной груди.

— Что рассказать?

— Тебе было очень грустно в горной управе?

Он уже хотел отшутиться, сказать что-то веселое и успокаивающее, но она добавила:

— Помоги мне понять. Я знаю, что такое грусть, — Егорка мне объяснял и даже рисовал плачущие рожицы. Я тоже плакала сегодня.

— Я видел. Но в машине было столько людей, что я не решился спросить, почему.

— Я плакала от злости на первую жрицу.

— Да уж, завидное наследство нам оставила бабуля. Хорошо, Поленька: мне было грустно в горной управе — потому что князь уверен, что я ненавижу его. А я — нет. Мне все равно. Это значит, что я хуже, чем князь думает обо мне?

— Если тебе важно, что он о тебе думает, значит, тебе не все равно, — рассудительно возразила Поля.

— И еще я хотел бы увидеть княгиню, но боюсь разбередить ее раны. Хотя все переживания этого дня затмила твоя волчица.

— Страшно тебе? — спросила она, приподнявшись. — Боишься, что я перекинусь, пока ты спишь, и перегрызу тебе горло?

— Что? — изумился он, а потом расхохотался, обхватил ее голову руками и поцеловал в лоб. — Мне бы хотелось сказать, что я буду рад пасть от твоей руки… то есть клыков, но я не настолько балабол. Нет, душа моя, я эгоистично радуюсь тому, что моя жена способна постоять за себя — и за меня заодно. Вот обалдеют тринадцать братьев, если вздумают за мной явиться!

— Это смешно? — сосредоточенно хмурясь, уточнила Поля.

— Нет, — тут же покаялся Даня. — Но немного да. Представляешь, если ручные мунны старейшин донесут о том, как ты на четырех лапах прыгала? Да плюс слухи, которые я так старательно распускал, — ну про то, что ты мастерица проклятий. И я смогу рассказывать всем подряд, что моя жена — самая зловещая и грозная во всем Верхогорье. И тогда не найдется ни одного дурака, который осмелится тебя обидеть, а у меня всегда будет прекрасная тема для новых баек…

— Есть ли что-нибудь, не забавляющее тебя? — спросила она с улыбкой.

Этот день был тяжелым, изматывающим, пугающим и никак не забавным, но он уже почти превратился во «вчера», а только глупец страдает об ушедшем.

Поэтому Даня охотно закрыл глаза, чтобы побыстрей перенестись в завтра, обнял Полю покрепче и спросил, тепло проваливаясь в сон:

— Ты злишься на первую жрицу из-за волчицы?

Полин голос тоже звучал уже совсем вяло, слабо:

— Она создала меня, правильно ли роптать на своего создателя? Но, шайны ее забери, почему же она лишила меня — меня?

***

Они завтракали в ресторане гостиницы, и это было действительно вкусно.

Даня считал себя аскетом, бродягой, который сможет спать на голых камнях и питаться, чем Дара пошлет, но ему определенно нравилось это утро, и он подносил к Полиным губам нежнейший сыр, и ягоды, и блины с рыбой, и она по-настоящему смеялась, заражаясь его хорошим настроением. А потом вдруг примолкла, глядя куда-то вбок.

Даня проследил за ее взглядом: через несколько столиков от них сидела красивая женщина со следами лихорадки на бледном лице. Она не сводила с них живых черных глаз, полных сияния. Сердце пребольно стукнулось о грудную клетку: мама.

Мягкая улыбка осветила ее, а Даня так и сидел, будто окаменев, не в силах что-то сказать или сделать. Его поразило, как мгновенно он узнал ее, будто и не старался забыть много лет.

А потом явился Постельный, всплеснул руками и увел за собой не сопротивляющуюся, покорную княгиню.

Пора было убираться из Первогорска, пока призраки совсем не окружили Даню.

***

На улице их ждал батюшка Леонид, явно утомленный княжеским застольем. Он меланхолично наигрывал на губной гармошке, сидя на парапете, дрыгал ногой и частенько прерывался, чтобы выпить кваса из наполовину опустевшей бутылки.

— Долго спите, — приветствовал он Даню с Полей.

— А ты чего?

— А я совсем не ложился. Всю ночь благословлял крепкий торговый союз да во всех подробностях. Пили за то и за это, а уж слов истратили — не сосчитать. Старейшины вообще не знают усталости, а Герка-то Акоба уже к полуночи сдулся, его, смешно сказать, уносили… Противный он, заносчивый, а еще к нашей Поле давеча приставал.

— К нашей Поле? — переспросил Даня скептически. — Батюшка, ты у кого гармонику спер?

— Спер у княжны, — гордо ответил он, с трудом встал и покачнулся. Да он все еще пьян, осенило Даню, и он поспешил подхватить его за тощие плечи, пока священнослужитель не растянулся на асфальте.

— Что ты делал с княжной? Поль, найди нам такси… Батюшка, тебе вообще куда?

— Мне — отсюда.

— Поленька, такси до КПП, машина-то там осталась.

Она закрутила головой и почти сразу замахала руками, привлекая внимание.

— Княжна требовала, чтобы я тайно обручил ее, — захихикал батюшка.

— Княжна Катя? — удивилась Поля, открывая перед ними дверь такси.

Даня запихал пьянчугу на заднее сиденье, уселся рядом, поддерживая то и дело заваливающуюся тушку.

— Тс-с, это секрет!