Сонник Инверсанта

Поток…

Сознания…

Кое-кто верит в теорию потоков, но по мне так все это первостатейная чушь! Чушь, помноженная на чудовищное самомнение. Словно сознание и впрямь может куда-то течь! А если оно исключительно статично? Если куда-то там течь оно не желает в принципе? Даже у меня с моей раздвоенностью мое «я» надолго меня не покидает. Разве что по ночам, но это уже совсем иная история…

Словом, ничего определенного я не обдумывал, просто лежал себе в неведомом узилище, прислушивался к бессмыслице, именуемой потоком сознания, и откровенно скучал. Перетянутые проволокой руки начинали затекать, ничуть не легче приходилось и ногам. Ныли ушибленные ребра справа, и побаливала ушибленная челюсть слева, на мир же приходилось взирать одним-единственным глазом. Второй перекрывала какая-то мешковина. Не доверяя проволоке, мои тюремщики натянули на меня холщевый мешок и где-то у ног крепко его стянули. Не очень приятно, но как говорится – бывает и хуже. Эти хлопчики запросто могли меня изувечить, поломать кости, пробить голову, а то и убить. Но, видимо, этим архаровцам была поставлена иная задача, и своих полномочий они не превысили. Что, кстати, не слишком стыковалось с предыдущими покушениями. Тогда, насколько я помню, в меня садили, не жалея патронов. Как говорится, без малейших угрызений совести. А тут даже попинать, как следует, не удосужились. Привезли, выгрузили и бросили, словно куль с мукой.

Так или иначе, но я по-прежнему находился в положении путника, застывшего у подножия Эвереста, на глаз пытающегося определить, сколько же в этой махине метров и дециметров. А посему, в полной мере убедившись в надежности пут, я мало-помалу успокоился. Выбрав положение тела наименее болезненное, прикрыл глаза. Следовало серьезно обмозговать ситуацию, и в который раз я вынужден был констатировать, что мыслить направленно человеку не очень-то удается. Эмоции – да! Эмоции наличествовали в пугающем изобилии, а вот мысли шагали сами по себе и отнюдь не в ногу. Толпа цыган, возвращающихся с базара…

Не к месту вспомнился пластмассовый солдатик, вытянутый из кармана детсадовского приятеля – моя первая в жизни кража и, увы, не последняя. Клептомания не стала моим хобби, но в греховный этот сосуд я еще не раз и не два погружал свои блудливые ручонки. Пачка чая из магазина, персики из сада сухумского князя, пяток арбузов с чужой бахчи и так далее, и тому подобное. Неизвестно, во что бы это, в конце концов, вылилось, но на каком-то этапе я сумел все-таки остановиться, совместными усилиями логики, воли и совести задушив в себе начинающего вора. А рассуждал я крайне просто: азартных занятий в мире неисчислимое множество, и на бриллиантово-звездном этом фоне воровство превращалось в подобие пыльного метеора. Выбор было не так уж сложно сделать, но украденный солдатик мне все-таки запомнился, как запомнилось и то смутно-сладковатое ощущение, навеянное моим первым ПРЕступлением.

А еще был парнишка, случайно толкнувший меня на дискотеке. Казалось бы – пустяк, но, рассмотрев, что толкнувший из чужих, я без промедления ударил правой, послав бедолагу на пол. Вечер парнишке я, безусловно, испортил, тем более, что стычка произошла на глазах его подруг. А каково это оказаться в роли побежденного при свидетелях, я в полной мере познал на себе. Познал, правда, значительно позже. И к тем ночным барбосам, что в восемь кулаков пригвоздили меня к стене, ощутил в последствии даже что-то вроде благодарности. За жестокий урок и крепкую занозу в памяти…

Снова засвербело в носу, и, кое-как нагнув голову, я потерся о плечо. Неловким движением содрал свежую коросту, и по щеке тотчас потекло теплое. Как ни крути, а лежать в пыльном мешке становилось все более мерзко.

Попытавшись избавиться от мрачноваго течения мыслей, я представил себе лицо Ангелины. Вернее, попробовал представить, и не смог. Как говорится, потерпел полное фиаско. Вместо лица воображение нарисовало бронзовые колени, по-спортивному плоский живот, курчавый треугольничек и обворожительную запятую пупка. Больше я не мог вспомнить ровным счетом ничего. Увы, перед самим собой я был искренен, и стыд мой также был искренний. Все, что осталось от человека, с которым я провел чуть ли не двое суток, поднималось ровно до пояса. Я не помнил ее рук, не мог сказать, какие у нее пальцы, а вместо лица рисовал себе нечто расплывчатое и смуглое, помеченное двоеточием глаз и плещущим изнутри удивлением. Вероятно, ей было чему удивляться. Как выяснилось, я был у нее вторым, но и первым был тоже я!…

И снова караваном потекли воспоминания. Моя долгая и тягостная первая любовь, потом вторая и третья, а далее пауза в добрый десяток лет, сотканная из встреч столь же случайных, сколь и нелепых. Они получались сами собой – безо всякого смысла. Возможно, получись у меня сократить количество встреч втрое и вчетверо, я чувствовал бы себя значительно лучше. Хотя большинство людей рассуждало с точностью до наоборот. Количество предпочиталось качеству, и новыми пассиями хвастались, как новыми куртками, кроссовками или мотоциклами. И было совершенно неясно, что же, в сущности, мы пытаемся друг другу доказать. Во всяком случае, можно было не сомневаться, что появись такая возможность, каждый из нас мог бы легко осеменить треть нынешнего Екатеринбурга. А, хорошенько постаравшись, и половину. Однако гордиться тут было особенно нечем. Если разобраться, культ всесильного фаллоса всегда произрастал на человеческих комплексах. Двадцатый же век к комплексам добавил богатую порноиндустрию.

У Наполеона было шестнадцать любовниц, и об этом, закатывая глаза, шептались в парижских салонах, по этому поводу с удовольствием хихикали на светских раутах. А теперь ткни пальцем в любого мужичка, и запросто окажется, что полководец всех времен и народов давным-давно оставлен за бортом.

Впрочем, помимо Наполеона был еще Александр Македонский, который, как известно, слыл в любовных делах знатным стахановцем. То есть любимых женщин у греческого полководца было не столь уж и много, зато случайных подруг насчитывалось, как листьев в лесу. Один захваченный у Дария гарем чего стоил! Триста шестьдесят четыре молодых женщины! Если приплюсовать к ним гетеру Таис, вдовушку Мемнона Родосского – Барсину и малолетнюю Роксану, дочь царя Оксиатра, то как раз выходило по свеженькой дамочке на ночь. Чепуха, конечно, если припомнить подвиг Геракла, за одну-единственную неделю лишившего девственности пятьдесят дочек Тестия, но ведь имели место и кратковременные увлечения! Был дружок Гефестион, была царица амазонок Фалестрис и так далее, и тому подобное… Но все равно! Было и сплыло! О битвах Македонского мы читаем и поныне, а о женщинах поминаем исключительно мельком и вскользь. Вероятно, по той простой причине, что цене пролитой спермы никогда не сравниться с ценой пролитой крови. Единственным следствием любвеобилия древнего полководца стало то, что в потомки Великого Искандера теперь запросто может записаться всякий живущий на территориях Ближнего Востока, ибо шустрый македонянин и впрямь был шустр, пройдя Сирию, Египет, Иорданию, Узбекистан и Пакистан…

* * *

В ногах что-то зашуршало, и, забыв о Македонском, я настороженно прислушался. Даже затаил дыхание. Сначала я подумал, что это мышь, но тут же понял, что ошибся. Между тем, это «нечто» коснулось мешка и вновь отодвинулось в сторону. Мне почудилось чье-то сопение. Наверное, следовало шикнуть или взбрыкнуть ногами, но меня удержало любопытство. А в следующую секунду я похолодел. Невидимое существо описало небольшую дугу, оказавшись возле моей головы. Впрочем, напугала меня не его близость, – напугал тот способ, которым оно перемещалось. Это было не мельтешение лап, не цоканье коготков, это были шаги! Но появление человека я наверняка сумел бы распознать, – это был кто-то удивительно легкий, ступающий по дощатому полу без малейшего скрипа. И только когда шажочки вновь проследовали в направлении горловины мешка, я с внутренним содроганием сообразил, КТО это мог быть.

Пока болезнь не идентифицирована, а листок с диагнозом не продемонстрирован воочию, можно уверять себя в чем угодно. Миф остается мифом, а сон остается сном. Но стоит дневному свету подтвердить его материальность, и бред автоматически переходит в разряд вещественных заболеваний. Увы, теперь это, кажется, случилось. Крохотный человечек, которого я наблюдал в шкафу, в парке и театре, снова оказался рядом. Более того – он не просто присутствовал, – он предпринимал довольно активные попытки к моему освобождению.

Осмыслив это, я не без некоторого трепета поджал ноги, помогая лилипуту справиться с узлом. Я не видел, как ему это удалось, но, в конце концов, освобождение состоялось. Края мешка сами собой опали, и басовитый голосок не особенно дружелюбно предложил:

– Чего разлегся-то? Вылазь!…

Я не без труда подчинился. Вылезать задом наперед, да еще со связанными ногами и руками было чертовски непросто, однако сейчас я об этом не думал. Ворочаясь и егозя на полу, я с первобытным ужасом предвосхищал момент, когда лицом к лицу столкнусь со своим новоиспеченным спасителем.

Наверное, он продолжал помогать мне, стягивая холстину проклятого мешка, и потому увидел я его не сразу. Человечек находился у меня за спиной. Следовало обернуться, но я не мог заставить себя это сделать. И тогда ОН снова пришел мне на выручку.

– Не дрожи, браток. Если подумать, тебе не меня надо бояться, а тех, кто скоро сюда заявится.

Я неловко развернулся. Да, это был снова он – носатый мужчина в мятой шинелишке, ростом чуть выше астеничных куколок «Барби» и чуть пониже среднего деревенского табурета. Впрочем, сейчас он сидел и оттого казался еще более крохотным.