СССР-2061

Тут ожил мой личный телефон, имплантированный в мочку уха:

– Отлично, Иван! Спасибо тебе! Спасибо вам обоим!
– в голосе Антона Петровича явственно слышились и волнение, и облегчение, и раздражение, - А теперь ВАЛИТЕ ОТТУДА БЫСТРЕЕ -ЧЕГО РАССЛАБИЛИСЬ?!!

– Марс, подвезёшь нас? Верхом! Верхом! Пожалуйста...
– Мамонт протестующее протрубил - на спине у него была рана - но подчинился. На спину мы садиться не собирались, на голове всё равно удобнее. Бегать мамонты, кстати, при желании могут быстро.

И он побежал - трубя что-то на ходу. Кажется, это сигнал опасности - предупреждение. Впрочем, других мамонтов вокруг не было - иначе бы они пришли к нему на помощь раньше нас. Мимо прошмыгнуло стадо сайгаков - тоже напугались чего-то. А чуть в стороне раздалось встревоженное ржание якутских лошадей. Даже невозмутимые верблюды куда-то заспешили... Интересно - это у них генетическая память так работает, или остальные животные уже теперь успели сообразить, что то, чего опасается мамонт, от всех остальных вообще мокрое место оставит?

Тут ульт Зухры заверещал благим матом: радиационная тревога! Напрасная, впрочем: выброс радиации от пучкового удара - не особо и силён на таком расстоянии. Позже донёсся грохот взрыва: да, бомбы теперь можно не опасаться...

Кажется, осталось выяснить ещё один небольшой вопрос. Чего ради ты приехала? Зухра, сидящая на голове мамонта чуть впереди меня, стала, кажется, задрёмывать от усталости - и практически опёрлась на меня. Я и не думал возражать...

– Зу?

– Ммм?..
– поощрительно переспросила она.

– Чем именно я тебя пронял? Что ты решила приехать?

Она вздохнула, и спросила сама:

– Ты почему полез мамонта спасать - под пули, практически? Сказал бы Антону Петровичу, в чём дело - он бы был последний, кто стал бы тебя осуждать, он сам на фронте бывал - баба Криста рассказывала...

– Не в нём дело. Я сам хотел выручить Марсика. Ради себя самого - такое вот эгоистическое желание.

– А меня ты почему пустил к провалу? У тебя же в ульт игловик с транквилизатором вмонтирован был - вполне способный вырубить хоть того же мамонта? Я тебе не безразлична, притом лезла под пули, притом, случись что со мной - тебя бы обвиняли, что не уберёг гения... Чего не вырубил меня? Это многие бы на твоём месте попытались бы сделать - из самых лучших побуждений, кстати. От "я мужчина" до "я гораздо менее ценен"...
– похоже, Зу ждала ответа с некоторым напряжением.

Этот вопрос заставил меня подумать. Да, когда мы сидели и ждали доклада глазка, была такая мысль... Я постарался поточнее подобрать слова:

– Если я могу принимать решения за себя относительно того, вытаскивать Марсика или нет, то кто я такой, чтобы запрещать делать то же самое кому угодно ещё?..

Зу рассмеялась и безо всякой логики закончила разговор:

– Вот потому я тебя и люблю. Полетишь с нами, когда всё будет готово?

В глазах пошли круги, а дыхание перехватило. И я от неожиданности ляпнул:

– А места хватит?

Зухра повернулась ко мне, отстранилась, иронично окинула меня взглядом, потом кивнула:

– Хватит. Но всё-таки схему корабля придётся слегка пересмотреть. Ума не приложу, где в современном проекте разместить помещение для мамонтов...

31

32

nords_nisse 529: Предъявите ваши документы!

Один - тощий, коренастый и чернявый, другой - тощий, коренастый и светлый, постригся наверное после обеда, потому что сквозь белесый пух на голове сияет молочная кожа. С утра-то солнце жарило так, что его блондинистая маковка в пять минут заалела бы - ковать можно. А часов с двух тучи натянуло, вот поэтому и не обгорел. Наверное, сразу из парикмахерской они сюда и рванули. Все они стригутся перед самым вылетом. Массу, значит, сокращают.

– А клизму вы не делали?
– спросил я, переводя взгляд с одного на другого. Чернявый (который получался у нас Гильямов Сергей Олегович) продолжал изучать некую точку, расположенную, примерно, сантиметрах в тридцати от его носа. А светлый (Заруба Вадим Петрович, стало быть) среагировал на мой вопрос недоумённым миганием.

– Не грубите, - разлепил наконец губы самое Вадим Петрович Заруба.

– Да это не я вам грублю, - как можно проникновеннее сказал я.
– А вы мне. Так вы, ребята, грубите мне всем своим поведением, что я скоро на пенсию досрочно выйду, понимаете?

– Ничего мы вам не грубим, - уверенно возразил белобрысый.

Я повернулся к Нелыкину, без какого-либо интереса изучавшему на своём мониторе, судя по всему, житии задержанных.

– Вот как по-вашему, товарищ капитан - хорошо ли это: проникать на особо охраняемые территории?

– Никак нет, товарищ майор, не хорошо, - с готовностью отозвался Нелыкин.
– Мне папа очень не рекомендовал такими вещами заниматься.

– Ваш папа, - предположил я, - наверняка был высокоморальным человеком!

– Увы, - вздохнул Нелыкин.
– Папа мой, товарищ майор, был самой большой сволочью из тех, что мне в жизни попадались. Контрабандист он был, наводчик и под конец ещё наркотиками торговал габаритно. Всем своим несознательным образом жизни демонстрировал он мне пагубность преступного пути. Но на особо охраняемые территории он никогда не стремился попасть. Чего нет, того нет. Это, пожалуй, единственный грех, который невозможно инкриминировать его душе, в настоящее время и до Страшного Суда насаживаемой чертями на вилы.

Нелыкин ещё раз вздохнул и размашисто перекрестился, за неимением иконы, на портрет Дзержинского. Я же наставительно поднял палец:

– Вот! Даже такой закоренелый асоциал, как родитель нашего уважаемого Алексея Дмитриевича - и то избегал всякого рода охраняемых территорий. И уж конечно - стартовых площадок. Верную догадку я сейчас сделал, Алексей Дмитриевич?

– В самое яблочко, - кивнул Нелыкин.
– В жизни его не видели рядом со стартовыми площадками.

Я встал из-за стола, обошел его, наклонился к сидящей напротив парочке и раздельно произнёс: