Сталь

Или в том, что я осталась одна.

Глава 8.

Прошла ровно одна неделя – календарь показывал пятнадцатое число августа.

Я постепенно начинала приходить в себя, хотя этот процесс и оказался неожиданно сложным – меня сильно выматывали ночные кошмары, мучавшие меня пережитыми картинами: смерть семьи Литтл, родителей и Тристана, давки на паромных переправах, насилие и пожары… Всё это и многое другое снилось мне с такой пугающей чёткостью, в таких реалистичных красках, что я не заметила, как начала бояться засыпать, из-за чего начала впадать в дрёму посреди дня, на диване в библиотеке или в гостиной. Пару раз меня в таком полудремлющем состоянии заставал Беорегард, и всякий раз приносил мне плед, а я, в свою очередь, всегда делала вид, будто он мне не нужен.

После нашего масштабного разговора недельной давности мы больше толком не общались. Я продолжала жить в этом доме только потому, что мне больше некуда было податься: Кармелита, занятая детьми, не предлагала мне перебраться к ней, на что я бы с радостью согласилась, а отдельного дома для меня, очевидно, архитекторы Беорегарда не построили – подобная роскошь, видимо, была предусмотрена только для его сестры.

Общение с Кармелитой хотя и скрашивало моё одиночество, но не успокаивало меня. Она постоянно говорила о детях: Спиро плохо спит, Клэр часто плачет без причины, из Тринидад не вытянуть ни одного лишнего слова. Подобные разговоры только культивировали моё и без того нервное состояние. Очевидно потому, что говоря о детях, Кармелита в большинстве случаев делилась со мной их и своими проблемами, а не радостями. И всё равно мне было в её компании лучше, чем одной, поэтому я каждый день ходила к ней в гости – её дом стоял всего в ста шагах от дома Беорегарда. Дети ко мне буквально липли и даже Спиро предпочитал мою компанию компании Кармелиты, что определённо точно было связано с пережитыми нами совместными потрясениями. Нам втроём было хорошо молчать вместе, в то время как Кармелита постоянно переживала, из-за чего постоянно подрывалась и бегала по дому, словно ей не давали покоя её тайные мысли и чувства. Каждый из нас переживал мировое и своё личное потрясение как мог. Просто волна моих переживаний совпадала с детской в большей мере, чем волна Кармелиты.

Я пять раз за семь дней побывала у Тристана. Первые дни я боялась идти в медицинский центр, напуганная словами Беорегарда о том, что меня саму могут упечь в изолятор, но потом я не выдержала и по наводке Кармелиты отыскала местонахождение Тристана в нужной части стены. В его палату не пускали, зато за ним сколько угодно можно было наблюдать через звуконепроницаемое стекло, чем я и занималась по пять часов в день.

Один раз я согласилась пройтись по Руднику в компании Кармелиты, чтобы познакомиться с этим местом получше. Оставив детей под присмотром домохозяйки, мы проходили по городу полдня, за которые я успела оценить и биоферму, на которой мы смогли погладить красивых коров и пушистых коз, и издалека увидеть теплицы, и детский сад со школой, расположенные почти в самом центре города – они должны были начать функционировать уже через полмесяца. Но больше всего меня поразило Хранилище Человеческой Истории, которое Кармелита кратко обозначила как ХЧИ. В реальности здание ХЧИ оказалось действительно очень красивым и даже внушающим трепет, так что я сразу же захотела попасть внутрь, но к тому моменту Кармелита уже устала и напрашивалась вернуться домой, и я уступила ей, но не забыла о своём желании.

Возвращаясь в тот день домой, я слушала рассказы Кармелиты о том, как здесь позаботились о сохранении определённых видов растений и животных, и пока она сосредоточилась на рассказе о собаках и кошках, о значимости которых здесь тоже не было забыто, я так глубоко ушла в тишину, в последние дни упорно разливающуюся внутри меня, что даже не с первого раза заметила, что моя собеседница стала тормошить меня за руку:

– Ты меня вообще слушаешь? – она пыталась буквально проникнуть в мой отсутствующий взгляд.

– Да-да… А что ты говорила?

– Я говорила, что твой Марсоход оказался кошечкой, что просто замечательно, потому что в Руднике сейчас всего пять котов и всего лишь две кошечки. Когда Марсоход подрастёт, она сможет принести котят и разнообразить генетический фон будущих поколений местных котов…

Хотела бы я ответить на эту тираду словами: “Вот ещё! Марсоход не инкубатор – я стерилизую её!”, – но я так не ответила. Я вообще ничего не ответила. Потому что, во-первых, Марсоход жила с Кармелитой и детьми, а не со мной, а во-вторых, в этом месте, судя по всему, все свихнулись на предмете популяции. Ни одного дня я ещё здесь не прожила, не услышав от кого-нибудь со стороны беспокойных разговоров на тему того, что в Руднике не хватает молодых, то есть потенциально репродуктивно способных женщин. Создавалось впечатление, словно все в этом месте до крайности обеспокоены тем, что на одну женщину здесь и сейчас приходится целых трое мужчин. Мне же подобные разговоры всё ещё казались дикими, но, может быть, в подобном социальном поведении и можно было отыскать какую-то крупицу разума или, по крайней мере, защитного механизма: вместо того, чтобы думать о том, какая трагедия в настоящее время разворачивается за стенами этого чудом спасённого города, люди предпочитали переживать о демографической проблеме будущего, именно о проблемах не своего времени, а будущих поколений, потому что они хотели верить в то, что у них действительно есть будущее. Психологический обман чистой воды: если я не вижу проблемы, не слышу проблемы и ничего о ней не говорю, значит её нет. Стали нет. Есть только недостаток женского пола в стенах Рудника.

А Марсоход всё-таки оказался мальчиком. Его пол я повторно разоблачила тем же вечером.

На следующий день после экскурсии по Руднику Кармелита устроила мне экскурсию в бункер именуемый Складом, выбитый прямо в скальной породе у восточной части стены. Так я увидела неисчислимое количество продуктовых запасов с долговременным сроком хранения – соль, сахар, специи, крупы, консервы, чай, кофе, масла (список был действительно чуть ли не бесконечным) – и одежды. Здесь нельзя было взять что-то “просто так”, всё выдавалось исключительно по специальным красным карточкам. Но у Кармелиты была синяя. Как оказалось, обладателю синей карточки разрешалось брать из этих запасов что угодно, в любом количестве и в любое время дня, и ночи. Тогда же я узнала, что обладателей таких карточек в Руднике всего двое: Беорегард и Кармелита. Потому что, по сути, все эти запасы были сделаны за счёт одного человека. В общем, система была прозрачна: всё в этом месте принадлежит Диесам, а остальные люди здесь просто гости, с которыми щедрые хозяева делятся своими богатствами. Воспользовавшись щедростью своего экскурсовода, я вынесла из бункера целую бутылку Jack Daniel’s, положив её в сумку с детской одеждой, которую набрала для девочек Карм. Бутылку тем же вечером я спрятала на дне своей сумки, так и не решившись сделать из неё хотя бы пару глотков – меня не отпускало ощущение, будто в моей жизни ещё наступит настолько хреновый день, что я позволю себе выпить без наличия компании. Пока что я всё ещё не позволяла себе этого. Смешно верила в то, что каждый мой день недостаточно хреновый, чтобы залезать в бутылку.

Спустя два дня я увидела в Руднике Стену Памяти. Это был участок стены у южных ворот, у которого горели заряжающиеся от солнечного света свечи, лежали свежие и совсем засохшие цветы, и на котором были неуклюже вырезаны людские имена. Кармелита сказала, что так здесь решили отдавать память умершим, потому что кладбище организовали за пределами Рудника – сразу при выезде из южных ворот, справа. Так поступили, опасаясь заболеваний и разведения паразитов. Я не желала вникать в глубинную суть этого вопроса, и потому так до конца и не дослушала все касающиеся этой темы подробности, вновь уйдя в свои глушащие реальность мысли, и в итоге снова включилась только в момент, когда Карм перешла к рассказу о звуковых волнах, при помощи которых Склад охранялся от всё тех же паразитов и грызунов. Потом она переключилась на рассказ об Оружейном Складе, и я снова ушла в себя, и на сей раз не выходила наружу до тех пор, пока мы не оказались дома, где Карм начала увлечённо переодевать девочек в новые платья. В этот день я поняла, что Тринидад не станет носить юбок, когда вырастет: стянув с себя новый наряд, она залезла в футболку Спиро и, уйдя в угол, продолжила играть со своими кубиками. Кармелиту подобное поведение девочки расстроило, но меня напротив подбодрило: значит, не я одна борюсь с депрессией уходом в себя. Решив дождаться, когда этот ребёнок вырастет и наконец станет для меня лучшей компанией, я попрощалась со всеми и отправилась в дом, в котором до сих пор жила.

В этот же вечер я впервые пересеклась с Беорегардом дольше чем на пять минут: он рано уходил и поздно возвращался, лишь изредка и на несколько минут появляясь дома среди дня, поэтому мы почти не виделись. Он читал какие-то чертежи в гостиной, когда я вошла в комнату. Оторвав взгляд от внушительных свитков бумаг, развёрнутых на столе поверх друг друга, он внимательно посмотрел на меня и вдруг спросил:

– Ты как? Уже восемь дней прошло. Хотя бы немного полегчало?

– Полегчало, – почти не солгала я, так как мне вроде как и полегчало, но вроде как всё равно продолжало быть плохо. – Кармелита рассказала мне, что в Руднике есть люди, которым ты дозвонился, когда звонил в Грюннстайн, чтобы связаться с нами. Семья, которая пряталась в доме Рэймонда и Кармелиты после того, как мы оттуда уехали.

– Не вся семья. Только двое братьев шестнадцати и четырнадцати лет. Их родители, бабушка и три сестры погибли где-то под Копенгагеном.

Копенгаген. Совсем рядом с местом нашей первой паромной переправы.

– Но как они добрались до сюда? Ведь паромное сообщение накрылось: мы оба раза отплывали на последних суднах.

– Их семья выехала из Грюннстайна на пару часов позже вас. Думаю, эти мальчишки в обоих случаях каким-то образом попали на один паром с вами. Они ехали на бабушкином миникупере, представляешь? Может быть помнишь такой на палубах, красного цвета?

Я отрицательно помотала головой. Я не видела на паромах никакого миникупера. Я вообще там мало что видела – так сильно я была напугана.

– Есть ещё люди в Руднике, которых ты косвенно знаешь, – неожиданно продолжил Беорегард. – Семья из двух родителей и трёх сыновей-подростков, с которой ты обменялась машиной на первом пароме – они тоже здесь.

– Как?! – я не смогла скрыть своего удивления.

– Четвёртого августа я дозвонился на твой автомобильный телефон ещё один раз, но трубку подняла не ты – другая женщина. Связь была отвратительно хорошей. Отвратительно, потому что я дозвонился не до тебя. Новые владельцы телефона рассказали мне где и при каких условиях в последний раз виделись с тобой. Я хотел повесить трубку, злясь на то, что они забрали у тебя машину, но Кармелита остановила меня и проинструктировала их относительно вопроса, куда именно им необходимо ехать, чтобы достичь Рудника. Они были здесь уже спустя двое суток, а вас всё ещё не было.

– Четвёртого августа мы были заперты в подвале дома Шнайдера, – опустила глаза я, вдруг почувствовав едва уловимый укол в области грудной клетки.

– Хочешь мороженого? – Беорегард отложил свои чертежи на стол и уже хотел выйти из-за него, но…

– Нет, спасибо, – поспешно ответила я и сразу же развернулась по направлению к лестнице, ведущей на второй этаж. – Я, пожалуй, сегодня пораньше лягу спать.

Я не понимала себя. Я очень сильно хотела мороженого, но ничего не могла поделать с тем, что перечить этому человеку, оказывать ему открытое сопротивление и хмуриться на любые его добрые слова мне хотелось ещё больше. Просто хотелось и всё – иначе я никак не могла объяснить себе своё странное поведение. Причиной были ни стресс, ни депрессия, ни просто плохое настроение, ни закончившаяся в этот день менструация, а именно желание выступать против этого человека. И ничего я с этим желанием не могла поделать.