Станция

Вот эта ментальная, неощутимая, нефизическая близость Вики с Димой пугала его. Потому что она и давала в итоге чувство любви и защищённости, которое он уже давно перестал ей давать. Вика перестала доверять ему, а он опускался всё ниже и злился на неё всё больше, хотя сам был виноват в том, что она меняла к нему отношение. Он не знал, действительно ли его так задевали взаимоотношения Вики и Димы, или ему только хотелось, чтобы его это задевало.

Иногда он размышлял о том, почему он ревнует Вику, ведь она не подавала ему ни одного реального повода для этого. Но большинство времени он был попросту на неё зол, и эта злость распалялась ещё больше каждый раз, когда она упоминала Диму в разговоре или какой-то официант проявлял к ней излишнюю галантность и вежливость. Так было, пока он просто не перестал об этом думать и не переключил всё своё внимание на другую девушку.

Наш герой – жуткий собственник. Стоило Вике выйти куда-то без него, как его сразу накрывало чувство раздражения и бессилия, а внутри него здравый смысл боролся с ревностью, и в этой схватке силы были явно на стороне его уязвлённого самолюбия. С одной стороны, он понимал, что это нормально, что у неё есть личная жизнь помимо него, а с другой стороны он нервничал из-за своего же упрямства, а доставалось Вике, которая писала ему, что вышла пораньше с работы и зайдёт в магазин.

Он ревновал её ко всем, хотя не хотел быть с ней уже давно. Она его не привлекала, он не хотел с ней видеться, заниматься любовью, проводить с ней время. Его просто бесил сам факт, что то, что по его версии ему "принадлежит", может достаться кому-то другому. Поэтому он всё время вымещал на ней свой гнев по пустякам - орал, раздражался или просто обращался с ней, как с вещью, которую при надобности можно кинуть в шкаф, закрыв её там, и достать, когда ему заблагорассудится.

Он находился на той стадии, когда не хотел, чтобы она его трогала, спрашивала о чём-либо и вообще каким-либо образом обращалась к нему. Вика ему попросту надоела своей нежностью и тем, что они редко виделись из-за её учёбы, поэтому нашёл Иру. Ира была доступна и в зоне досягаемости почти всегда, когда он этого хотел. Они виделись чаще, чем он виделся с Викой, и Ира стала для него своеобразной отдушиной.

Его раздражала сама мысль о том, что Вика может предположить или даже заподозрить его в измене, но ему было противно от того, что если это случится, она окажется права. Что-то внутри него поворачивалось каждый раз, когда он видел, как Вика смотрит на него. Она как будто знала его вдоль и поперёк, а её взгляд пронзал его насквозь и поражал в самое сердце, молчаливо упрекая его во всей той боли, которую он причинил или только потенциально мог причинить. Но одновременно этот взгляд был понимающий, и как бы не злился, а констатировал факт того, что произошло. Это похоже на то, как разведённые люди, встречаясь изредка за чашкой кофе, уже не злятся друг на друга, а просто указывают на ошибки, потому что не видят смысла доказывать что-либо друг другу. Былого все равно уже не вернёшь.

Так, рассуждая, он не заметил, как прошло четыре минуты. Его глаза остановились на часах над тоннелем в тот момент, как он услышал звук подъезжающего поезда. На станции было тихо, и этот шум колёс и ветра заставил его прийти в себя и вынырнуть из омута собственных мыслей.

Поезд подъезжал на станцию. Когда он только вырвался из тоннеля, наш герой обратил внимание на странное обстоятельство. Силуэты окон, сидений и бесконечной наклеенной везде рекламы проносились перед глазами, но что-то было не так во всём этом. Чего-то всё-таки не хватало в этом поезде.

– Пустой поезд. Совершенно никого нет. Может, проследует в депо?

Привычного сообщения о том, что поезд проследует в депо, не прозвучало. Всё вокруг будто замерло в ожидании чего-то, что вот-вот должно произойти, как вопрос, заданный из благородного порыва продолжить беседу во время неловкого молчания в компании людей, когда присутствующие смотрят друг на друга с глупой полуулыбкой, не выражающей ничего, кроме непонимания происходящего.

Он стал на краю платформы, и поезд, сбавив ход, остановился так, что двери очутились прямо у нашего героя перед носом.

– Странно, – только и сказал он открывшимся дверям.

Немного постояв, как бы в ожидании приглашения пройти внутрь, он не спеша зашёл в вагон и сел на сидение в углу возле дверей.

В вагоне было тихо, воздух сотрясало только еле слышное гудение поезда. Звуки электрического тока, проходящего по проводам в щитках и тоннеле, были единственным признаком того, что всё вокруг не застыло, а продолжает функционировать.

Так продолжалось около двух-трёх минут, пока наш герой, начав терять терпение, не начал ёрзать на своём месте и не заподозрил, что поезд никуда не сдвинется.

– Не, ну что за херня, – придушенным раздражённым тоном сказал он, – может, ты уже поедешь наконец-то?!

В голове роились мысли о том, что он может опоздать к Ире. И тогда ему для того, чтобы хотя бы прикоснуться к её бёдрам, придётся изрядно постараться угодить ей бесконечным потоком слов, состоящим из комплиментов, жалостливых выражений и речей о том, как он по ней скучал, хотя они виделись только вчера вечером. А как раз пустословить он не любил. Его бы воля - всё бы происходило молча, в абсолютной тишине. Потому что во время разговоров он тратил время, которое мог бы провести в её жарких объятиях.

Он посмотрел на часы, и странное чувство скользнуло по всему его телу, остановившись в мозгу мыслью, которую он тут же озвучил:

– Тринадцать сорок четыре… Часы остановились.

Несколько раз ударив ладонью по часам и убедившись, что ничего не исправляется, он рывком поднялся со своего сидения и вышел из вагона.

Как только он ступил обеими ногами на перрон, двери вагона захлопнулись и поезд тронулся с места. Ничего не сказав, не попрощавшись, поезд уехал по-английски, оставив нашего героя стоять самого на холодной, тихой и освещённой лампами бледно-жёлтого цвета станции.

– Хрень какая-то. Наверняка поехал в депо, просто огласить забыли. Сколько я там сидел вообще? Я так опоздаю из-за таких приколов!

Он посмотрел на табло над тоннелем. Оно безмолвно показывало ровно тринадцать часов и сорок четыре минуты. Переведя взгляд на свои часы, он увидел, что они тоже показывают час. Его неизменный жизненный спутник, тот, на кого он всегда мог положиться безоговорочно и полностью – его часы, сейчас показывали неправильное время. Такое случилось в первый раз.

По его ощущениям прошло около пятнадцати минут, а то и больше. Хотя с расчётом времени он был не в ладах и из-за этого опаздывал почти всегда и везде. На работу он опаздывал стабильно на пятнадцать минут, а иногда и на полчаса, за что постоянно получал штрафы, так, что десять процентов его зарплаты уходили на то, чтобы покрыть штрафы за опоздания или затянувшиеся перерывы.

Перерывы на работе для него были особым ежедневным ритуалом, на которых он уделял время себе, своим мыслям и кофе с сигаретами. Кофе из офиса по запаху напоминал запах растворимого кофе из стиков, которые стоят на прилавках на кассах, но менее концентрированного. Это был скорее не кофе, а вода со вкусом кофе. Учитывая любовь нашего героя к объёму чашек, сравнимых с тройным американо, этот напиток был скорее коричневой водой, которую он пил, чтобы зарядиться кофеином. Да и это не имело особого значения, потому что основную роль в этом ритуале играли сигареты.

Для того, чтобы проделать обряд приношения бумаги, резаного табака и клеток организма в жертву никотиновой зависимости, он ставит стакан на парапет ресторана, находящегося прямо возле курилки, чуть отойдя от Министерской площади. Отработанным движением он достаёт мягкую пачку сигарет из внутреннего кармана куртки, из которой впоследствии берётся тяжёлая "красная", на десять миллиграмм, сигарета, лёгкий стук о пачку, продувание фильтра перед тем, как сунуть сигарету в рот. Далее не менее автоматическим движением из нагрудного кармана куртки он достаёт самую дешёвую зажигалку, которую смог найти в супермаркете, потому что всё время теряет их в огромных количествах. Он прокручивает пальцем кремень, зажимая кнопку подачи газа, секунду смотрит на огонь, а потом подставляет зажигалку под сигарету.