Староград

Что же, пуле плевать на идеологии и убеждения, для неё все мы равны… Теперь парой человек, которые могли бы изменить этот мир, меньше. Однако сам мир вряд ли будет о них горевать, поскольку никогда не услышит их имён.

Двое оттаскивают тела к набережной. После слышен громкий плеск. Теперь они стёрты из истории. Двигаемся дальше, людская масса вокруг продолжает находиться в блаженном ужасе. Все знают, что мы несём с собой, и словно маленькие мышки пытаются не шевелиться, чтобы не привлечь внимание змея.

Здесь больше нет кабинетской практичности, военной тактики или повседневного лавирования, остались только лишь эмоции и жалкие первородные инстинкты. С обеих сторон.

Мои бойцы уже начинают звереть, но не по-животному, нет. Животные имеют свою, особенную, инстинктивную честь и взаимоуважение, которые основаны на единой для каждого зверя потребности – жить. Зверства такого рода встречаются только у разумных и цивилизованных существ. Они бессмысленны, неимоверно жестоки и полностью противоречат морали. Всё потому, что мы задаём вопросы и действуем там, где любому другому сыну природы ясно видна грань, в этом вся разница.

Тут, например, ты рискуешь схватить пулю лишь за то, что криво посмотрел на вооружённого человека. Или, может, ты просто выглядишь не так, как остальные. И всё, псы, спущенные с цепи, налетают на свою добычу.

Вместо стрельбы порой они закалывают жертв штыками, забивают прикладами или и вовсе пускают в ход лишь ноги и свою неуёмную ярость. Разумно экономят пули или просто входят в безумный азарт, не знаю. И, конечно же, не останавливаю солдат в их порыве использовать ещё более бесчеловечные методы убийств. Глупо пытаться остановить стихию, особенно если ты сам являешься её частью.

Один из моих бойцов явно сторонится остальных и заметно морщится, когда те набрасываются на очередного бедолагу. Я, кажется, редко его видел раньше. Вероятно, он совсем недавно под моим командованием. Я не хотел бы излишне привязываться к кому бы то ни было в отряде и уж тем более учить их жизни, но его поведение просто недопустимо.

– Почему ты стоишь, пока остальные заняты делом?

– Сэр, я никак не могу стрелять по гражданским. Это выше моих сил. Одно дело на войне, но ведь они безоружны!

Я хватаю за плечо какого-то костлявого старика, удачно подвернувшегося под руку, и кидаю к ногам «бунтаря».

– Это и есть война. И она ещё не закончена. И не будет закончена, пока ты не убьёшь в себе главного врага – человека. Вопрос только в том, убьёшь ли ты сапиенса внутри, пожертвовав чужой жизнью, чтобы сохранить свою, или убьёшь себя, потеряв жизнь, но сохранив свою дурацкую мораль и притворно чистые руки. Выбирай, что для тебя важнее, но кто-то из вас точно должен умереть. Просто знай, если ты выберешь себя, я всё равно пристрелю старика, так что твоя жертва будет абсолютно бессмысленной.

Очередная пуля. Очередной труп. Не знаю, что этот парень выбрал, даже несмотря на то, что я прямой участник этого жестокого эпизода. Просто потому, что мне наплевать. Я сам убил в себе человечность много лет назад. И теперь я существую лишь в виде убогой тени самого себя, наблюдающей реальность сквозь пальцы.

Потребляю пищу, выполняю приказы, всё циклично. Ночью спокойно ложусь спать и лишь во сне терзаюсь теми мыслями, что патокой текут днём сквозь разум, не задевая струнки души. Всё вроде честно, и я свою цену заплатил. Но почему-то всё ещё просыпаюсь среди ночи в холодном поту с одним вопросом на губах:

– А стоило ли оно того?

«Некоторые из вас могли стать невольными свидетелями ночных арестов сторонников старого режима. Уверяем вас, что все злодеи были наказаны и теперь никакие возмутители спокойствия не смогут проливать кровь на улицах города».

Вестник ЦИТАДЕЛИ, выпуск 28.10.

Наутро

02.09.84

Когда солнце взошло над руинами, во всём городе царило безмолвие. Разрушенные остатки мегаполиса пребывали в трауре. Продлится это недолго. Рано или поздно жизнь вернётся на круги своя. Лишь шрамы, нанесённые нами, останутся на многие десятилетия, до тех пор, пока не умрёт последний свидетель наших деяний. Дело сделано.

Никто здесь более не сможет сопротивляться нашей власти. Никто даже не посмеет поднять глаза на наших солдат, по крайней мере, пока мы не дадим слабину. Да, рано или поздно это произойдёт, хватка ослабнет, а недобитые крысы выберутся из своих нор и позарятся на честно заработанный нами кровавый хлеб. Глупо рассчитывать, что будет иначе. Мы с трудом выгрызли себе эту победу. Великий магистр Опий стар и скоро отправится на тот свет. Много с этой страны мы всё равно не получим, а её обширными и перспективными территориями теперь управляет чёрт знает кто с наполовину свободным статусом. Однажды местные поднимут мятеж и снесут всё наше правление вместе с нами. Меня, скорее всего, вздёрнут на первом попавшемся дереве или столбе. Таков естественный порядок вещей.

Однако я спокоен, ибо всё это будет потом. А сейчас новый комендант Опий и весь остальной Орден Карнима на коне, а простые ронийцы в ужасе. Пока ещё не о чем беспокоиться и незачем себя хоронить. Свыше нам всем дарована передышка и долгожданный мир, стоит наслаждаться им и хвататься за каждую возможность продлить его ещё хотя бы на немного.

Если говорить о текущем моменте, то в нём есть только безмолвный город, кажущийся вымершим, и двое военных прямо посреди него, стоящих на речной набережной. Это я и генерал Соколов. Салем, стоило ему проснуться (и отойти от того, как мы интерпретировали его приказ о наведении порядка), отправил нас встречать некую крайне важную персону, что обещала прибыть в Ронию, как только стихнут звуки выстрелов. Жаль, что комендант не раскрыл подробностей о личности столь важного гостя, ибо я просто сгораю от нетерпения узнать, кто же будет столь безумен, что согласится приехать сюда, в страну, которая только что была отброшена в каменный век. И самое главное, зачем этот человек Салему.

– Если комендант не сказал, кого именно мы встречаем, значит, знай мы его, мы бы отказались, – как будто бы в завершение моих мыслей заключил Соколов, зажигая смехотворно тонкую, для столь грузного и статного мужчины, сигарету.

– А разве у нас есть возможность отказаться выполнять приказ?

– Как мы недавно выяснили, у вас, рыцарей, нет, – язвительно произнёс генерал, выпустив первый клуб отвратительно пахучего дыма, – а лично я волен сказать «нет». Скажи, зачем ты вообще поддержал этого сопляка с по-детски наивными взглядами на жизнь?

– Поставь себя на его место. Конечно, только дурак, будучи в трезвом уме, мог согласиться стать главной мишенью для всех тех камней, которые могут полететь в наш режим. Но я не вижу дурака в Салеме. Наивного мечтателя – да, его трудно не заметить. Но в этой мечтательности и есть то, что может спасти даже столь безвыходную ситуацию, в которой мы все оказались. Ибо его решения не будут продиктованы скупостью или страхом, а потому будут разительно отличаться от решений всей остальной хунты.