Стена

У меня было незавидное детство, да и семья была не самая богатая. Однако острой нехватки чего-либо я не испытывал. Мы всегда были сыти и одеты. Кому-то это может показаться странным, но мне тогда было грех жаловаться. Пока я прилежно учился, мои ровесники не единожды знакомились с представителями органов правопорядка. Они не испытывали в чем-то нужды. Некоторые из них даже были из более благополучных семей, чем я. Дело тут явно было в другом. В том, что сейчас испытывал я, – чувство ложной свободы. Никакой тебе полиции и суда. Грабь, воруй и правь! Вот что сейчас можно делать. Однако мой отец был хорошим юристом и довел до меня одну интересную мысль – каждый человек в праве делать то, что захочет, но он будет обязан нести за это ответственность. Перед судом или перед самим собой. Я долго усваивал это правило, но глядя иной раз на моих знакомых, которые занимались хулиганством, после чего оказывались в наручниках, осознание приходило само собой.

Тяжко фыркнув, я поджал кулаки. Пока нужда не бьет по мне, я не стану действовать как какой-то дикарь. Магазины будут целы, а их товары будут лежать на своих местах. В крайнем случае, я оставлю что-то равное – свои вещи. Не могу я иначе и делать не буду. Сколько бы во мне не вопило, не дергало и не умоляло. Это все лишь слабость, которая есть в каждом из нас. Ни блеск ювелирных магазинов, ни таблички банков не могли нарушить мои принципы. Разумеется, я ощущал всю тяжесть положения: насколько бы сильным человек не казался, соблазн прокрадывался в мысли. Всякий на моем месте испытывал бы такое давление и стремление к хаосу. Было очень трудно, но никто и не говорил, что человеком быть легко.

Я довольно редко ходил пешком. Даже посещая аптеку, я сходил на ближайшей к ней остановке, а потом уезжал оттуда же дальше. Пользовался в основном троллейбусами, хотя раньше можно было встретить и трамваи. К счастью или к сожалению, они совсем недавно пропали с улиц, оставив после себя только железные пути. Сейчас мне ясно виделось насколько город огромен. Раньше я этого не замечал. Угрюмые лица вечно недовольных людей так плотно прилипали к друг другу, что пространство можно было едва различать. Впервые отреченность людей от истинных масштабов их жизни меня напугала.

Через пару часов я вышел к парку. Совсем небольшая зеленая зона, которая теперь больше походила на сумрачный лес. Несмотря на его громоздкость и молчаливость, смотрелось все красиво. Здесь царило спокойствие. На входе меня встретила металлическая арка с подписью: «Парк им. Саши Зеленого». Слышал я и о парке, и об этом загадочном Саше. Можно сказать, что это был один из первых людей города. Он вел какую-то активную деятельность по защите экологии и часто становился объектом обсуждения газет и телевидения. Может быть, мне удалось бы проникнутся к нему хоть каким-то уважением, если бы не последний о нем сюжет. Его фонд оказался просто способом отмывания денег. Однако даже несмотря на такой исход, я сейчас нахожусь в парке, построенным благодаря ему.

Навстречу мне подул ветер. На этот раз я не ощутил в нем холода, да и дул он мне в лицо, а не из-за спины. Приятная свежесть окатила лицо. Кроны деревьев тихонько зашуршали своей листвой и редкие кусты последовали их примеру. Я прошел вперед и окунулся в непередаваемую атмосферу. Заброшенные, но довольно чистые дорожки мелькали перед моими глазами. Лавочки неутомимо ждали новых посетителей. Мусорные бачки едва заметно покачивались и были абсолютно пусты. Я набрал полную грудь воздуха и впервые ощутил умиротворение. Здесь даже было посветлее чем в остальном городе, и тени уже не были такими устрашающими. Все словно было призвано успокоить. Я наслаждался этим.

Время тут текло по-другому. Более лениво. Но это не смогло затупить мою интуицию. Я понимал, что уже прошел достаточно много. Парк оказался довольно-таки длинным, и, обходя очередную клумбу, я наткнулся на карту. Судя по ней, я находился где-то в середине. Тут были и беговые дорожки, и велосипедные. Много беседок, расставленных почти по всему периметру, а недалеко от меня возвышалась главная достопримечательность – статуя. Я прикинул свой путь до ближайшего выхода, который приведет меня к нужной части города, и понял, что смогу пройти мимо монумента одного знаменитого человека. Я еще раз поразился размерами и масштабами, понимая, сколько было потрачено места на эти зеленые зоны. Но ведь вместо этого какой-нибудь олигарх мог влепить сюда завод или очередной ненужный магазин. И того и другого у нас было более чем достаточно.

Раньше я не верил, что природа может так успокаивать. Все это зрелище вызывало во мне чувство облегчения и даже сонливости. Маленький клочок первозданного мира. Зря я раньше так воротил нос от поездок в горы или к рекам. У меня, если вспомнить, было более чем достаточно возможностей куда-нибудь съездить. Но нет, я же человек городской, я не знал покоя. Я его не понимал. Благо сейчас он не вызывал тревожных мыслей. Рассуждая об этом, я завернул в небольшой сквер, после чего вышел на круглую площадь, в центре которой красовалась статуя. Я прошел мимо и сел напротив нее. Ногам требовался отдых – с непривычки ощущалась сильная нагрузка.

Я стянул с лица остатки майки вместе с запекшейся кровью, и раны вновь начали кровоточить. Нехотя достал небольшое зеркало. Сквозь трещины в нем увидел, что вся физиономия была украшена небольшими шрамами и царапинами. Я с отвращением поморщился, хотя кто-то явно сочел бы подобное признаком мужественности. Врут те, кто говорит, что шрамы украшают мужчину. Как по мне, это след чего-то ужасного. Что человек с удовольствием хотел бы забыть. Я не имею в виду, что шрамы нельзя сгладить или хотя бы частично убрать, нет. Я говорю о том, что случившееся, которое их нанесло, более не является тем, над чем мы властны. Выбор между забыть и принять. Потому что это вопрос не только физического, но и душевного характера. Как бы мне не хотелось, но окна в моей жизни наверняка встретятся мне еще не раз. Пусть в душе и будет тревога, но ставить крест из-за этого я не собирался.

– Мне очень хочется верить, что я еще смогу увидеть окна, – с досадой в голосе произнес я.

Прошуршав в рюкзаке, я достал все, что мне было нужно для обработки. Бутылка чуть брызнула, после чего крышка с легкостью открылась. Я хорошенько намочил руки, а после принялся умывать израненное лицо. Бинт закрутился в моих руках, я неторопливо собрал его в небольшой квадратик и налил перекись. Раны хищно зашипели, и мои мышцы невольно сжались. Какая же гадость была на моем лице, что кожа так страшно горела? Пальцы то и дело напрягались от очередного мазка, но постепенно боль ослабевала. Буря на моем лице стихла, и я откупорил баночку с йодом. Легкий хлопок, еще один кусочек бинта, и вот мое лицо превратилось в загорелую пародию себя. Конечно, в голове проскочило еще одно сравнение, но оно могло прозвучать оскорбительно для некоторых людей. Далее, я старательно развязал бинт и, глядя в зеркало, начал обматывать лицо. К моему счастью, запасенных мною пачек хватило. Теперь я походил на Тутанхамона.

Я закинул голову вверх, чтобы полюбоваться облаками. Но вместо чувства свободы, ощутил тяжесть. Хотелось бы позабыть, что ныне городом правит буря, которая ведет за собой грозовые тучи. Вся эта темная масса текла, словно грозные айсберги по морю. Было что-то в их резких контурах. Громоздкость и некая злоба. Что-то явно таилось там, пытаясь сдавить меня, как жалкого червяка. Тело внезапно вжалось в лавочку, и я ощутил, как мне становится не по себе. По небу проскочила вспышка, и я прищурился.

За моей спиной послышался шелест. Затем я услышал, как что-то хрустнуло. Это было похоже на ветку. Дерево надо мной дрогнуло, и какое-то черное пятно промчалось над головой. Плечо загадочной статуи заняла птица. Это был ворон. Его глубокие темные глаза глянули на меня. Они очень походили на то, что висело над городом, но в них еще чувствовалась мудрость. Хотя нет, это были вовсе не грозные тучи. Ночное небо, в котором тонули звезды. Вид птицы давал понять – птица довольно старая – дряхлые и измученные перья, сгорбленная даже по меркам птицы осанка. Складывалось ощущение, что он знает о мире больше, чем я. Воронов считают предвестниками беды. Мои знакомые всегда встречали их недобрым словом. Падальщики и глашатаи самой смерти. Я никогда не пытал к ним особой симпатии, но сейчас он был мне как советчик. Единственное живое существо, которое я встретил за все мое странствие.