Стена

— Михаил! Я… Я знаю! Я все теперь знаю…

— Что?! Что узнал? Про крысу?

— Крысы в норе не было! — с торжеством выдохнул сокольничий. — Потому-то я в ту нору и проник… И знаю теперь… про ход подземный… Оттуда… выбраться можно…

— Кто?

В голосе воеводы ярость смешалась с невероятным облегчением: его преданный соратник не обманывал, не лгал ему!

— Говори, Лаврушка: кто?

Сокольничий, наконец, смог перевести дыхание и открыл уже рот для ответа, как вдруг чуть ли не над головами воеводы и его товарищей громыхнул выстрел. Лаврентий странно качнулся и на миг застыл с раскрытым ртом. Потом еще крепче вцепился в уздечку, так, что шея коня стала клониться книзу.

— Лаврентий!!!

— Там! — Фриц выстрелил из своего пистоля, казалось, лишь всего мгновением позже того, кто насмерть свалил Логачева.

Пистоль немца еще дымился, а он уже, перехватя его за ствол как дубинку, сломя голову, бежал к одному из обрамлявших торговую площадь купеческих теремов. Но окно, в котором Майер успел заметить вспышку и мелькнувшую фигуру стрелявшего, было уже пустым и темным.

— Лаврентий!

Логачев оседал на снег, все еще пытаясь удержаться на ногах, или просто уже не в силах разомкнуть сведенные судорогой пальцы, стиснувшие поводья.

— Михаил… Это… Это… Они… Оба…

Пуля попала в легкое, и воздух со свистом и кровью выходил наружу. Широко раскрытые глаза, стекленея, смотрели в лицо воеводе. Тот бросился, наконец, к нему, вскрикнув от боли в раненой ноге, согнулся над своим помощником, пытаясь его поддержать, и словно проваливаясь в прошлое: все так, как уже было…

Люди кругом шумели, кто-то что-то кричал, кто-то размахивал руками.

Владыка Сергий спешился, опустился на колени подле умирающего, поднес к его холодеющим губам наперсный крест. Затем взглянул в его лицо и, увидав, как вдруг замер, застыл стеклянный взор, сложил руки сокольничего на груди, шепотом читая молитву.

Переводя дыхание после быстрого бега, возвратился Фриц.

— Дом пуст! — по-немецки скороговоркой выпалил он Григорию. — В нижнем этаже кто-то живет, но все были на площади. Наверху крыша разбита ядром, там никого. И стрелок успел удрать. Кругом снег так истоптан, что следа не найти. Может, я его ранил. На полу, у окна, — капли свежей крови. Я искал следы крови и на улице, на снегу, но — ничего.

Михаил, сняв с носа Лаврентия очочки, закрыл ему глаза. Не зная куда деть очки, он положил их покойному на грудь. Шеин перекрестился и медленно, с трудом выпрямился.

— Ну вот… — его голос, еще недавно так ясно звучавший на площади, теперь был тусклым и сиплым. — Теперь мы знаем, что ошибались. Прости нас, Лаврентий Павлиныч. Лаврушка.

Шеин — впервые — сделал ударение на первом слоге.

Проклятый порох. С его изобретением убийство себе подобных стало делом необыкновенно легким. Оно теперь занимало одно мгновение. Его исполнение не требовало приближаться к жертве. Убивать теперь можно было при сохранении собственной безопасности. Убивать стало легко. И в людях пробудилось особое зверство.

Человек с ружьем смотрел на человека с мечом как на комара. Люди безоружные так и вовсе почитались за дорожную пыль. Солдаты убивали крестьян и пленных просто для развлечения. Когда Россия преодолеет Смуту, в Европе начнется религиозная Тридцатилетняя война. В ней погибнет больше трети населения Германии — восемь миллионов человек.

Проклятый порох. Свинцовые пули, входя в живую плоть, сплющивались. Ударная волна поражала большие участки ткани вокруг самой раны. Эскулапы семнадцатого столетия объясняли это ядовитым нагаром, который несет на себе пуля, и считали это отравлением. Лучшим средством от этого мифического яда было прижигание кипящим маслом… Пули дробили кости на осколки, разрывали внутренние органы. Ранение в руку или ногу — с учетом занесенных в рану клочков одежды и грязи — почти наверняка вело к ампутации.

Полевые врачи спорили о том, когда лучше резать — до начала гангрены или прямо по ней? В первом случае у раненого больше шансов выжить. Во втором — не такая чудовищная, сводящая с ума боль.

Одно сдерживало взаимное истребление — дороговизна пороха. Один выстрел из пушки стоил пять талеров — месячное жалование пехотинца. В Англии солдаты должны были покупать порох за свои деньги и, получив его на пороховых складах, «по армейской цене», тут же потихоньку приторговывали на черном рынке.

Другое спасение от проклятия пороха — несовершенство огнестрельного оружия. Словно враг рода человеческого был настолько доволен результатом, что почил на лаврах. Оружие на удивление мало изменялось с того дня, как в тысяча пятисотом году чернокнижник Леонардо изобрел для ружей устройство вроде зажигалки, пускавшее искры. Для того чтобы из фузей и карабинов с такими колесцовыми замками попасть издалека в чистом поле во вражеского солдата, требовалось бы выпустить чуть не столько же пуль, сколько весил этот самый солдат. Выстрел с двухсот ярдов в перестрелке — все равно что выстрел в луну.

Но у смоленского стрелка были верный взгляд и твердая рука. Раз за разом он накладывал проклятие пороха с той же легкостью, как будто ставил печать. Склонившиеся над телом Лаврентия понимали, что им по-прежнему ничего не известно: кто же все-таки был и остается крысой? Эту тайну сокольничий унес с собой. А другому, менее хитроумному, этого отныне и не узнать никогда. Наложена печать.

Сон короля (1611. Апрель)

Его величество Сигизмунд Третий Ваза вот уже не первый месяц получал отовсюду тревожные известия. Его русская интрига все сильнее буксовала. Он чувствовал: в России что-то назревало.

То из Рязани к Москве спешил с войском Ляпунов.

То против поляков выступили бывшие «тушинцы» Заруцкий и Трубецкой.

Разгоревшееся по весне восстание москвичей удалось подавить, но раненый его предводитель Пожарский бесследно исчез из Москвы. Из этой чертовой азиатской Москвы! Докладывали, что столица варваров была до недавнего дня больше, чем Лондон с предместьями, больше, чем Рим и Флоренция вместе взятые.

Пожарский долго держался там в какой-то то ли «острошке», то ли «изпушке» на какой-то Лубянке. Даже пушки где-то, подлец, раздобыл… А когда пришлось Москву поджечь, чтобы из «острошков» мятежников выкурить, просто растворился… Пожар нежданно разошелся повсюду, тушить было некому… да, к дьяволу, и незачем… В огне погибли, писали в донесениях, десятки тысяч москвичей — половина населения варварской столицы, — но среди погибших предводителя восставших не было.

Патриарху Гермогену, узнику Чудова монастыря в Кремле, выдавали вместо хлеба метелки овса, из которых стража выковыривала зерна, не было у него ни бумаги, ни чернил, но все равно патриарх каким-то чудом рассылал по стране послания. Как — непонятно.

Темно.

Его величество временами испытывал настоящий страх, противный и жуткий, как прикосновение невидимой ледяной руки в темноте. В детстве он боялся рассказов о привидениях и мертвецах. Бывало, переступая порог темной комнаты, всей плотью ощущал, что пол сию секунду уйдет у него из-под ног, и он рухнет в неведомое темное нечто. Очень страшно было сделать шаг вперед. Очень страшно было потом сделать шаг назад.