Стена
Шрифт:
В России было темно, и теперь эта темная, холодная и бескрайняя страна, которую он всю жизнь ненавидел, напоминала о детских страхах. Последнее время королю из ночи в ночь снился странный, необъяснимый сон, чем-то странно похожий на его детские видения.
Он в необычно длинной зале с очень низким потолком. Внутри светло, свежо и прохладно, и как-то странно красиво. Вся зала отчего-то заставлена большими удобными кожаными креслами, стоящими по бокам вдоль узкого прохода, почти как в лютеранской кирхе. В креслах сидят и мирно беседуют какие-то люди в очень скромных, простых платьях, а в воздухе разлит усыпляющий звук, как будто за стенами непрерывно гудит гигантский пчелиный рой. Сигизмунд с интересом выглядывает в одно из расположенных вдоль стен небольших
Отчего-то король вдруг понимал во сне, что эта земля — Россия. И новая волна страха накатывала на него. Ему что-то говорили, он что-то отвечал, отдавал какие-то приказания. А внизу вырисовывалась, будто контур на карте, Смоленская крепость, новая, отстроенная, целая и невредимая, а они все снижались и снижались… прямо к ней. И отчего-то очень не хотелось Сигизмунду приближаться к крепости. Лучше не надо, милостивый Боже, пожалуйста, не надо, я не хочу…
Внезапно в окне возникала светлая тень — белая птица с блистающим на солнце оперением являлась перед королем. Заглядывала в окно, раскрыв, точно в улыбке, хищный клюв, и исчезала… А зала почему-то уже совсем низко, вот-вот она погрузится в беспроглядную молочную мглу утреннего тумана, из которого, как из болота, торчат верхушки деревьев, подернутые весенней зеленью, — там, высоко в небе, светит солнце, а здесь, на земле, только-только рассвело — вот-вот летящая зала коснется земли…
И тут люди вокруг него начинают кричать, поначалу Сигизмунд думает, что они отчего-то тоже, как и он, — испугались этой птицы, но — нет. Парящая зала вдруг на мгновение останавливается, замирает — и словно проваливается в бездну пропасти. Пол резко накреняется, потом уходит из-под ног, ветви деревьев чиркают по стеклу окна… мир разрывается пополам… И хлынувшая в этот проем тьма, еще более холодная и жуткая, чем в его детских снах, поглощает все сущее, гасит все звуки и утягивает его вниз.
Он просыпался в липком поту. И долго лежал, выравнивая дыхание, успокаивая бешено колотящееся сердце.
Что это за зала в поднебесье, кто все эти люди — он не имел ни малейшего представления. Неужели вот так и сходят с ума?..
Рядом, на столике, горела свеча. Последнее время он снова приказывал оставлять на ночь свет. Не помогало.
Смоленск пережил вторую зиму. Было ясно, что пережил с великим трудом. Осажденные походили на тени — худые, с посеревшими лицами, ввалившимися глазами, в странных нарядах из лохмотьев, овчин и брони. Однако эти тени сражались свирепее, чем прежние воины, сметая штурмовые отряды со Стены… Королю то и дело приходила на ум мысль, что город на самом-то деле давно мертв, мертвы все его жители. И это не люди — а призраки встают с оружием в руках навстречу его воинам… а ведь с призраками совладать невозможно… Их убиваешь вновь и вновь, вновь и вновь, но до конца никак не убить…
Попытки разрушить стены с помощью осадного орудия продолжались, однако успеха не имели. Без инженера, исчезнувшего зимой в чистом поле, невозможно было правильно и точно рассчитать место для установки необычной и сложной пушки, и ядра то летели выше, внутрь крепости, то, ударяя в стену, не могли пробить достаточной глубины и ширины брешь. Русские пушки молча поджидали первого выстрела кулеврины, а потом отвечали залпами, их ядра падали в опасной близости и польские пушкари нервно спешили оттащить орудие на безопасное расстояние, а оттаскивать громадное чудовище, да еще под обстрелом, было делом непростым, приходилось подводить и впрягать лошадей. К тому же было не совсем понятно, на каком участке бесконечной Стены сосредоточить огонь: земляной вал позади нее, насыпанный смолянами за непостижимо короткий срок, мог обнаружиться и в любом другом месте.
Связи с городом в последнее время у Сигизмунда не было: его человек, тот, что уже несколько раз с огромным
риском пробирался из крепости в стан поляков, исчез. Что с ним сталось — об этом король думать не желал. Что с того толку?Обиднее всего, что этот русский так и не открыл королю, где находится его подземный лаз! Сигизмунд сразу предложил, что лазом можно было бы воспользоваться, дабы его солдаты проникли в город. Однако русский решительно возразил: нет, нельзя. Причем, стервец, объяснял все достаточно логично — проход невероятно узкий, пролезет лишь один человек. Так что провести в Смоленск большой отряд поляков невозможно. Более того — выход из лаза из-под земли наружу — хорошо виден из дозорных башен, караульные успеют заметить отряд пришельцев еще на подходе и поднимут тревогу. Словом, берег свой секрет, хитрец. А как иначе? Когда играешь на обе стороны, всегда нужно иметь козырь в рукаве…
И еще одна неприятная мысль одолевала Сигизмунда. Он все чаще задавал себе вопрос: а не стала ли главной причиной его упрямого «сидения» под Смоленском тайная алчность, в которой потомок шведских рыцарей и польских королей никак не желает себе признаться? Договариваясь с собой, он пенял на проклятое безденежье. Ну, нет у него денег, чтобы расплатиться с армией! И не будет, пока не возьмет Смоленск и не обретет сокровище тамплиеров. Потому и не может уйти… Ясно? Но порой свербел под темечком некий тоненький голосок: «Это просто жадность, жадность, жадность! Жадность и алчность… А Бог жадных не любит».
Во многих книгах он читал, что тамплиеры были чернокнижниками. Нажить непостижимое богатство за столь короткое время было невозможно, ни честным путем, ни обманом, ни грабежом — ведь тамплиеры покупали целые острова, города, порты, крепости, владели огромным флотом, а их золотые горы, по свидетельствам очевидцев, не таяли… Так если они могли наколдовать себе груды золота, то почему бы им и не зачаровать его, повелев исчезнуть, растаять, как только сокровищем попытается завладеть чужой?
Вот доберется он до сундуков, зарытых под крепостью, с них собьют крышки, а там — труха! И что тогда скажет его армия? Чем он им заплатит?
Сигизмунд давно уже пытался с помощью своих разведчиков обнаружить загадочный корабль, который, как ему рассказал Луазо, гнил где-то здесь, на берегу Днепра, и свидетельствовал о том, что некогда сюда действительно прибыли европейцы и, по всей вероятности, привезли некий ценный груз. Но попадавшиеся польским разъездам крестьяне только разводили руками: ни о каком корабле не ведомо!
И вот, в конце апреля тысяча шестьсот одиннадцатого года от Рождества Христова, когда по всем природным законам Смоленску полагалось уже вымереть, к королю привели старика, здешнего крестьянина. Тот пришел в лагерь сам, сказал, будто бы знает, где находится тот самый «корапь», про который, мол, их милость король давно уж окрест выведывает.
Сигизмунд велел позвать переводчика и кавалера Новодворского. Сам уселся на походный трон, небрежно оперся о подлокотник и подпер кулаком подбородок.
Двое стражников ввели кряжистого пожилого мужичка в лаптях. С высоты трона король некоторое время молча разглядывал его без всякого интереса, потом обратился к переводчику:
— Спроси его, отчего же он сейчас только пришел, когда посланные его величества расспрашивали народ о старинном корабле более полугода назад?
Крестьянин сипло вздохнул и размеренно ответил:
— А ты, мил человек, скажи ихнему величеству, что эти его посланные-то про корапь и не спрашивали. Оне говорили… как же это? А! «Гавелон»! А что такое гавелон энтот, никто у нас ни в одной деревне не ведает. Но тут один мужичок у нас объявился — откуда-то из спаленной деревни пришел. Ктой-то ему сказывал, будто, мол, ляхи гавелон по округе ищут, а никто не ведает, на что он хоть похож. Ну, мужик и скажи: у меня, мол, боярин, коего я, значит, дворовым человеком был, любил книжки всякие читать. И в одной книжке как раз про гавелон было прописано. И сказано, что это, мол, не диво какое-то, а обыкновенная корапь, на которой по морю плавают… Тот мужик и сейчас у нас живет, в Сущеве.