Степень вины

– Лучше вначале отвези меня в больницу, – проговорил он.

Пляж выглядел иначе, чем накануне вечером.

Терри ожидала, что узнает место, где они стояли с Кристофером Пэйджитом. Но следов они не оставили. Послеполуденное солнце искрилось у кромки воды. Шум набегающих на берег волн был ровный и убаюкивающий.

Они сидели в укромном уголке среди прибрежных скал, укрытые от ветра. Елена играла у ее ног. С детской серьезностью она усаживала своих кукол на пластмассовые игрушечные стулья, за игрушечные пластмассовые столики… Терри поняла, что куклы – это целое семейство: папа, мама и маленькая девочка. Ей захотелось вдруг узнать, о чем думает Елена. Но мысли о Пэйджите снова отвлекли ее.

Она подумала, что он никогда больше не согласится быть адвокатом Марии. Его последнее выступление было великолепным, лучшего Мария и пожелать не могла. Наверное, оно удалось из-за того, что Пэйджит говорил, зная правду о случившемся в номере отеля. Но об этом, кроме Терри, никто и догадаться не мог. Возможно, Терри только показалось, что он задел какие-то струны в душе судьи Мастерс. Вспомнив последнее замечание Кэролайн, призывающее сдерживать эмоции, Терри подумала, что та адресовала этот призыв прежде всего себе.

А может быть, все это только игра воображения. Юристы, страхи которых растут день ото дня, начинают слишком много вычитывать в молчании судьи, в его случайном замечании, недаром Пэйджит однажды процитировал Зигмунда Фрейда: сигара – это только сигара, и ничего больше. Но Пэйджит мог влиять на события лишь частично. Были вещи, которые он не мог контролировать, – процесс Марии Карелли, судьба злополучных кассет… Терри вдруг захотелось, чтобы жизнь стала подобна видеопленке, чтобы в режиме перемотки можно было перенестись в завтра и посмотреть, чем закончатся слушания.

Кассеты.

Теперь они пугали ее, хотя она никогда не стала бы говорить об этом Пэйджиту. Но если он уничтожит их, а контора окружного прокурора выйдет на Терри, обвинение предъявят ей. Терри знала, что Пэйджит будет защищать ее, но карьере ее будет нанесен непоправимый урон, а ее карьера – это единственное, на что теперь могли полагаться они с Еленой.

Она обернулась к дочери.

Елена разговаривала со своими игрушечными человечками.

– Ты сиди здесь, – убеждала она, – а папа будет сидеть здесь.

– Кому это ты говоришь?

– Тебе. Ты сидишь рядом с папой.

– А где сидишь ты?

– Здесь, – торжествующе заявила Елена и посадила пластмассового ребенка между пластмассовыми родителями.

Малышка, печально подумала Терри, распоряжающаяся в мире взрослых. Терри была уверена, что смогла скрыть от дочки ссору с Ричи, она снова и снова проверила себя и убедилась: не было признаков, по которым Елена могла бы догадаться об этой размолвке. Но у девочки была какая-то интуиция – она играла в семью уже час, что было непривычно долго. И Терри никогда не приходилось видеть такой увлеченности.

Пусть играет, сказала себе Терри.

И перевела задумчивый взгляд на полосу прибоя.

Было послеполуденное время рабочего дня. Народу на пляже было немного: женщины с детьми, супруги или просто парочка, двое-трое из тех, кто привык быть в одиночестве, – бродили, сидели. Обнаженный по пояс студент бросал пластмассовую тарелку, которую его колли должна была приносить обратно; при броске его кожа натягивалась, как будто ее было мало, чтобы прикрыть тощий торс. Вот колли самоотверженно бросилась в полосу прибоя, выскочила оттуда с тарелкой в зубах и понеслась к хозяину, на бегу стряхивая с шерсти воду. Терри вспомнила о том, что Елена настойчиво просит у нее собачку.

Она опять обернулась к дочери. Елена снова пересаживала кукол, теперь они сидели за кухонным столом. Ребенок – между родителями.

– Тебе нравится так играть?

– Да. – Девочка оторвалась от игры, посмотрела на свою пластмассовую семью и подняла глаза на мать. – Почему ты так относишься к папе?

Голос дочери был вопросительно-обличающим, но в то же время в нем была такая сверхъестественная уверенность, что Терри подумала: так говорят правду, в которой не сомневаются.

На мгновение она потеряла дар речи.

Сохраняй нейтральный тон, велела она себе, не показывай виду, что защищаешься или раздражена. Пусть это прозвучит так, будто не знаешь, в чем дело.

– А как я отношусь к папе?

Елена ответила не сразу. Но в голосе ее по-прежнему звучала уверенность:

– Папа плачет, ты же знаешь.

– Ты видела?

Девочка помотала головой:

– Нет. Он не плачет, когда я рядом. Он плачет, когда остается один, после того, как ты обидишь его.

Терри почувствовала, что тело ее окаменело. Изо всех сил стараясь говорить спокойно, она спросила:

– Тогда как ты узнала?

– Потому что он сказал мне, – не без гордости ответила Елена. – Когда мы одни и он укладывает меня спать, мы говорим друг другу, какое у кого настроение.

Терри поняла, откуда эти интонации в голосе дочки: ненатуральная мудрость ребенка, польщенного мнимым доверием интригана-взрослого. Ее пронзило гневом, как электротоком. Она выпалила не задумываясь:

– Папа не должен говорить тебе такие вещи.

– Нет, должен. – Елена снова, почти сердито, помотала головой. – Папа говорит, что я достаточно взрослая, чтобы знать обо всем этом.

Терри поняла, что вела себя глупо. Это не может – и не должно – обсуждаться с Еленой, взрослые, если у них достаточно такта, должны говорить об этом только между собой, исключительно между собой – дети должны оставаться детьми.

Ей захотелось немедленно поговорить с Ричи. Но этого не стоило делать, поняла она: если они уйдут сейчас, когда разговор еще свеж в памяти дочери, та без труда поймет связь между причиной и следствием.

– Можно мне с тобой поиграть?

Настроение малышки сразу же изменилось.

– О'кей, – сказала она и улыбнулась своей мамочке. Терри и пришла на этот пляж, чтобы поиграть с ребенком. И они играли, говорили обо всем и не о чем, пока бриз не сделался слишком холодным.

Когда они ехали домой, Терри слушала Елену рассеянно. Ее душа была холодна, как этот налетевший на побережье ветер.

Ричи был в кухне. Увидев дочку, наклонился к ней, его лицо озарилось ослепительной улыбкой, и он почти пропел:

– Как дела, моя хорошая?

Может быть, это из-за ее настроения, подумала Терри, но у нее от этого голоса мурашки поползли по коже.