Степкина правда

Но разве может быть радость полной, если никто, кроме меня, не видит этого! И я, оставив Мишутку, помчался во двор. А через пять минут у меня уже были почти все мои дворовые товарищи.

День прошел в игре с Мишуткой, в хлопотах по устройству его квартиры. Слава о Мишутке загремела по всему двору, а желающих поглазеть на диковинку оказалось уйма. Даже взрослые приходили к нам взглянуть на живого медведя, и я уже стал побаиваться за моего лохматого друга: разозлят его своими ласками, а он возьмет и укусит.

Пришли прсмотреть на медвежонка Валька и его нарядная мама. Я, конечно, показал Мишутку и им, но подумал, что сам бы к ним не пошел, хоть бы у них был настоящий слон или жирафа. А Валька Панкович как ни в чем не бывало поиграл с моим Мишуткой и даже набрался наглости спросить меня, не продам ли я им медвежонка! Я едва сдержался, чтобы тут же не нагрубить Вальке.

А на другой день пришли Коля Синицын, Андрей, Петро и Степка. Все они тоже долго забавлялись и «боролись» с Мишуткой, а Степка сказал:

— Вот бы в школу его отдать, мы бы за ним все доглядывали.

— Подарить? — опешил я.

— А тебе жалко? Зато все бы доглядывали. А тебе одному трудно…

— Вот еще! — обиделся я на Степку: распоряжается, как своими вещами. А Мишутка мой. Мой — и ничей больше!

— Да нет, я ведь так только, — глядя на меня, сказал тот. — Не хочешь — не дари. А мы завтра в город идем, — перевел на другой разговор Степка, — сына Черной Бороды будем разыскивать. Пойдешь с нами?

Еще бы я не пошел!

— А Сашу тоже возьмете?

— Возьмем, — улыбнулся Степка. — Но, смотри, никому больше не говори, понял?

Медный Крудо

Назавтра мы вшестером отправились в город. Знали мы всего-навсего адрес доктора, лечившего когда-то сына Черной Бороды, восьми–девятилетнего мальчика по фамилии Ветров. И больше ничего. День был воскресный, и народищу в городе было уйма у ресторанов и магазинов. Но меньше стало попадаться калек и нищих. Я даже обратил на это Степкино внимание, а тот объяснил нам, что нищих и калек собирают «совдепы» и кормят их за свой счет.

— Гляньте, пацаны! — вскричал Саша. — Потребиловка!

И в самом деле, на другой стороне улицы стояла целая толпа взрослых, в большинстве женщин, а два мужика прибивали над входом в новую лавку огромную свежевыкрашенную вывеску:

«Государственный потребительский магазин».

Мы перебежали улицу и смешались с толпой. Человек в белом халате читал нараспев перечень товаров и цен, по которым будут они продаваться в этой лавке.

— Тетенька, а это чья лавка? — спросил я женщину, не спускавшую глаз с человека в халате.

— Нишкни^[26]! Дай послухать!

— Чудак, — шепнул Саша, — не видишь, что ли, написано: государственный. Значит, ничейный. Потребиловка. А ты и не знал, да? Они теперь везде будут.

— Не знал, — признался я. — А в Знаменском тоже?

— Факт!

Человек перестал читать и весело оглядел женщин.

— Ну как, бабоньки, устраивает?

С минуту длилось молчание. А потом заговорили все разом:

— Цены хороши, а товары-то будут ли?

— По сколь давать будете?

— А мясо-то скотское али козье?

— Когда откроете?..

Степка дернул меня за рукав: пошли!

Мы выбрались из толпы и кинулись догонять «обозников», которые уже повернули за угол, в сторону городской церкви, за которой когда-то жил доктор.

Веселый перезвон колоколов возвещал об окончании церковной службы, и с горы посыпали богомольцы. Трое парней в рубахах с кушаками горланили под гармонь вдогонку старухам:

Не ходи, бабаня, в церковь,

Не ходи, тебя прошу.

Лучше я тебя, бабаня,

В комсомолки пропишу…

Старухи плевались, отмахивались от парней руками, а девчата прыскали в платки и разбегались. Мы обогнули церковную ограду и, посоветовавшись, разделились на две группы. Мы с Сашей и Степкой направились к бывшему докторскому дому, а «обозники» и Синица остались ждать у ограды.

На высоком, покосившемся от времени крыльце Степка предупредил меня:

— Ты первый пойдешь. У тебя одежка хорошая.

— А спрашивать кто будет?

— Ты. А скажут зачем, говори: для истории надо. Школьники мы, говори, история сына Черной Бороды нас интересует. Понятно? Стучи!

Я постучал кулаком в дверь. Никто не выходил. Постучались вместе. Тоже тишина.

— Никого, — сказал я.

— Есть кто-то, — возразил Саша.

— А ты почем знаешь?

— А дым из трубы видел? Давай еще поколотим.

И все трое, как по команде, повернулись спиной к двери, забарабанили каблуками. Где-то внутри скрипнула дверь, кто-то прошлепал по сеням.

— Кто там? — раздался за дверью старушечий голос.

— Откройте, пожалуйста! Нам спросить надо! — сказал я.

— Ась?

— Нам спросить надо, бабушка!

— Чего?

Я посмотрел на Степку.

— Ори еще, может, откроет.

Я закричал во весь голос:

— Откроите, пожалуйста!!

Запор щелкнул, и в двери показалась седая, как лунь, голова хозяйки.

— Чего надоть?

— Здравствуйте, бабушка. Нам спросить надо. Про сына Черной Бороды…

Старушонка подслеповато, но внимательно оглядела нас и повернулась ко мне:

— Не пойму я, мил человек, о какой бороде ты толкуешь?

— О Черной, бабушка. Это партизан такой был…

— Чего?

— Партизан, говорю: Черная Борода!

— Чего нету, миленький, того нету. Ни партизанов у нас, ни бороды вашей…

— Так нам сына его надо, бабушка!

— И сына нету, милок. Десятый годок пошел, как последний сынок богу душу отдал, царство ему небесное. Один внучек остался… Да правнучков двое, с имя и живу…

— А они дома? — вмешался в разговор Степка.