Степкина правда

Незадолго до праздника пятой годовщины Октябрьской революции Степка объявил тайный сбор «Черной Бороды», и в назначенный час мы были на еврейском кладбище, обнесенном высоким железным с каменными столбами забором. Кладбище уже давно было закрыто, так как вокруг него настроили много домов, а летом под его тополями сидели на скамьях и гуляли, как в парке. Но сейчас в нем было тихо и пусто.

Мы сгребли снег со скамеек и каменных плит, оседлали их и приготовились выслушать приказ Степки, но тот подозвал к себе какого-то пацана, которого я раньше и не встречал в школе, и велел ему рассказать о том, что замышляют против нас «бывшаки», то есть бывшие бойскауты. Пацан этот говорил сбивчиво, очень волнуясь, и я многого из его рассказа не понял. Видимо, не поняли и другие, так как за него досказал уже сам Степка:

— Пронюхали, гады, что в праздники нас будут принимать в пионеры. И что не будут принимать, если в школе будет хоть одна драка. А чтобы нас не приняли…

Степка тоже волновался и повторял одно и то же по нескольку раз, но теперь я понял, что «бывшаки» хотят учинить с нами драку и помешать нам стать пионерами.

— А это, знаете, как называется! — говорил Степка. — Это провокацией называется, вот как! А мы не должны драться! А кто не выдержит — тот трус и предатель, вот!

— А если они полезут, тогда как? — спросил один из бойцов.

— Уйди, — сказал Степка.

— А если опять полезут? — не унимался тот.

— Опять уйди.

— А если в ухо даст? Тоже «опять уйди»?

Весь отряд засмеялся, а Степка спросил того, который не унимался:

— А ты пионером быть хочешь?

— Факт!

— И другие тоже. Так что дороже: пионеры или твое ухо?

И снова засмеялись, загалдели, заспорили. Но Степка объяснил спорщикам, что, когда «бывшаки» задумают во дворе драку, весь отряд будет сидеть по своим классам. И незачем будет подставлять уши.

Потом Степка велел проголосовать, и все подняли руки за то, чтобы не поддаваться на провокацию «бывшаков» и сидеть в классах. А когда сидеть — Степка скажет.

Это «когда» наступило вскоре после нашего сбора. На первой же перемене Саша отвел меня в сторону и шепнул, что всю большую перемену мы должны просидеть в классе и никуда не выходить; даже если кто позовет.

Весь урок я не сводил глаз с Коровина, Вальки и других «бывшаков», но они сидели, как паиньки, и не проявляли ни малейшего беспокойства. Даже не перешептывались. Только Яшка, сидевший за Воликом, вертелся на своем месте, строил девчонкам рожицы и царапал пером по парте. Уж не ошибся ли Степка, предупредив нас о сегодняшней большой перемене? Ничего нового я не заметил и на последующих уроках, а когда прозвенел звонок на большую перемену, «бывшаки» преспокойно сложили в ранцы свои учебники и не спеша, кучками, как всегда, вышли из класса. Только мы, «отрядовцы», остались на своих местах, ходили между партами или смотрели в окна на улицу.

И вдруг топот множества ног, приглушенные крики и хлопанье дверьми раздались в коридоре. И не успели мы посмотреть, что случилось, как в класс просунулась искаженная в страхе Яшкина мордочка и жалобно пропищала:

— Мальцы, директор повесился!..

Мы бросились вон из класса. А по коридору уже бежали ученики и перепуганные преподаватели. Не раздумывая, мы, конечно, помчались за ними к выходу, выскочили на крыльцо и — обалдели: по всему тесному школьному двору шла отчаянная драка «отрядовцев» с «бывшаками», а в самой гуще свалки смешно подпрыгивал и тряс в воздухе кулачками… живой директор! Перекошенный от злости Коровин валил с ног пацанов налево и направо, а рядом с ним работали кулаками и другие бойскаутские силачи, не обращая внимания на крики учителей и директора школы. Кто-то сильно толкнул меня в спину, и я тоже оказался в свалке, заколотил по разгоряченным телам и лицам противников, пока страшный удар в шею не бросил меня на снег, как котенка…

Только на другой день узнал я, что про директора выдумали «бывшаки», чтобы выманить всех нас во двор, а потом учинить драку. Весь день нас вызывали в учительскую, допрашивали и ругали и, наконец, объявили о том, что никаких пионеров нам не видать до 1 Мая. А Коровина и еще двоих «бывшаков» исключили из школы.

Машины радости

Прошел еще месяц, и потянулась лютая сибирская зима. Морозы бывали такими сильными, что иногда с треском лопалась земля, а случайные воробьи замерзали на лету и падали ледышками прямо на пешеходов. Несколько дней мы даже не ходили в школу, так как термометр за окном показывал ниже сорока градусов, а над замерзшей Ангарой неслись короткие паровозные гудки: «Не ходите в школу!» А один раз мороз был даже ниже пятидесяти, и Юра сказал, что кое-где даже лопнули рельсы.

В марте 1923 года весенние оттепели неожиданно сменились такими снегопадами и холодами, какие вряд ли бывают где-нибудь в Киеве или в Ростове даже в самые злющие зимы. Метель сменялась ураганом, ураган — метелью. На улицах и во дворе творилось что-то ужасное: кружило, пуржило и наметало такие сугробы, в которые можно было провалиться с головой.

К счастью, начались долгожданные весенние каникулы, и не надо было ходить в школу. Даже обозы перестали выезжать на тракт, и сотни людей уходили из города на расчистку заносов. Такой снежной весны не помнили старожилы.

Зато как часто мы с Машей бывали теперь у Елизара Федоровича! Иногда бывал с нами и Волик и смирно сидел в сторонке, наблюдая за нашим рисованием. А Маша поражала меня все больше. Даже из-под карандаша у нее выходили такие чудесные рисунки, что хоть сейчас в рамку! И все же художник находил в ее рисунках неточности, руками, гримасами объясняя, как нужно лучше делать оттенки. А я с нетерпением ждал того дня, когда Елизар Федорович наконец скажет: «Теперь, мои друзья, пора переходить к краскам».

Ведь новые замечательные акварельные краски, с кисточками, баночками, тарелочками, уже несколько недель лежат на моей этажерке! Даже баба Октя вздыхала, видя, с какой бережностью я снова и снова пересматриваю их и опять прячу в коробку.

— И чего он тебе не велит красками-то? Кому оно, карандашом-то, рисование надо? Так, баловство одно.

Но что понимала в настоящей живописи баба Октя!

В один из таких вьюжных дней Елизар Федорович встретил нас необычно радостно и волнуясь. Он усадил нас всех на стулья, отбежал к печке, снова вернулся, словно собираясь сообщить что-то очень важное, и, наконец, остановился.

— Друзья мои! — начал он с торжественной грустью. — Вчера я пережил счастливейшие минуты! Да-с.

Маша не слышала, о чем говорил нам художник, но, видя его растроганное лицо, смотрела на него участливо, чуть не плача.

— Вчера я показал Машенькины работы в студии. Да-с. И вот что там мне сказали о ее карандаше: «Эта рука будет творить чудеса!» Мне сказали: «Вы нашли бриллиант, товарищ Коленов, одну из граней которого вы уже неплохо отшлифовали!»

И Елизар Федорович опять отвернулся к окну. Маша захлопала длинными ресницами, а я вскочил со стула, обнял ее, готовую разрыдаться, и поцеловал прямо в губы. Затем я жестами и мимикой объяснил ей все, о чем сказал Елизар Федорович. Узнав, что с художником ничего не случилось, что причиной его расстройства явился ее успех, Маша запрыгала и просияла. Потом художник достал откуда-то из-за стола неполную, уже запылившуюся бутылку портвейна и налил нам и себе по полрюмки.

— Друзья мои! Выпьем за нашу общую радость. И пусть никогда не забудется этот день… Да-с!

Мы с Машей тоже выпили и поперхнулись, весело хохоча друг над другом. А Елизар Федорович заявил, что Маше уже пора приниматься за акварель. И это новое сообщение мы приняли тоже шумно и с ликованием. Но кто же Маше купит хорошие краски? И где их купить, если в частных лавках трудно найти даже простую масляную краску? Не рисовать же таланту дешевыми ученическими красками в таблетках! Я сорвался с места, прибежал домой, схватил с этажерки коробку с красками и помчался обратно.