Степкина правда

Мальчишки со всех дворов высыпали на улицу, облепили заборы.

В красных галстуках, сиреневых блузках и черных юбках шли за колонной мальчиков пионерки. Короткая команда — и песня оборвалась, ряды перестроились в треугольники и квадраты. Пионеры остановились и стали делать разные гимнастические упражнения.

Это было необычайно красиво! На пионеров смотрели с заборов, из окон домов, даже с крыш. Взрослые толпились на тротуарах вместе с нами. От красных галстуков рябило в глазах — так их было много.

И снова громкая команда — легко и быстро построились ряды, загрохотали барабаны, зазвучала новая песня:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед,

Чтобы с боем взять Приморье —

Белой армии оплот…

Мы проводили отряд до самого конца предместья, пока он не скрылся из виду, и, возвращаясь, горланили пионерскую:

Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка!

Подружились мы с тобой-бой-бой…^[35]

А сколько было разговоров о пионерах! И у всех нас было одно желание: скорее бы нас приняли в пионеры, в первый школьный отряд, как накануне пообещал наш директор.

А в самый канун Первого мая пионеры пришли к нам в школу. Их было совсем немного, человек десять. Они прошли мимо нас, поднялись на крыльцо и стали, сбившись в одну тесную кучку.

Директор сказал:

— Товарищи! К нам в гости пришли пионеры слюдяной фабрики. Они хотят познакомиться с вами, с вашей библиотекой и рассказать о своих пионерских делах. Давайте же скажем им: «Добро пожаловать, дорогие гости!»

Мы закричали, захлопали, а пионеры вскинули над головой руки, то есть отдали нам салют^[36], и ответили хором:

— Здравствуйте, товарищи!

Через несколько минут мы уже плотным кольцом окружили своих гостей и повели их сразу в наш маленький Ленинский уголок, где в сделанных нами шкафах и на этажерках стояли книги. Сколько в этот день было разговоров, вопросов и пожеланий!

Домой я влетел, как сумасшедший:

— Мама! Юра! Баба Октя! У нас в школе будет пионерский отряд! Нас будут принимать в пионеры!..

— Слава те господи! — обрадовалась баба Октя и, перекрестив, поцеловала меня в обе щеки.

А Юра поднял меня к самому потолку и воскликнул:

— Да здравствует наша смена! — И, отпустив, весело поглядел на бабушку. — Теперь бабу Октю бы еще в атеисты записать.

— Это еще куда?

— В безбожники.

— Тьфу, скаженный!

Но на этот раз ссоры не произошло.

— А я, Коля, в борцы записался. У нас в рабфаке секция французской борьбы открывается.

— Правда?

— Да, правда.

— Ух, ты! И будешь с самим Поддубным бороться?

Юра рассмеялся, потрепал меня по голове и сказал:

— Ну, с Поддубным мне не тягаться… А ты откуда знаешь Поддубного?

— Я не знаю, а Медный Крудо знает. Ему Поддубный свою фотографию прислал. У Крудо, знаешь, лент сколько? И медалей?

— Постой, постой, брат, о каком Медном Крудо ты говоришь?

— О борце. О настоящем! Мы у него в гостях были!..

— Ну-ка расскажи о нем, Коля, — заинтересовался Юра. — Нам, понимаешь, хорошего тренера в кружок надо…

— Какого тренера?

— Ну, учителя, который нас бороться будет учить. А раз твой Медный Крудо борец, да еще с лентами, он бы нам как раз пригодился.

— И платить ему будете?

— Будем, — улыбнулся брат. — А ты почему о плате спрашиваешь?

— Он бедный. Его с ковра вышвырнули, он теперь грузчиком работает.

И я рассказал брату о нашем знакомстве со знаменитым борцом Медным Крудо. А Юра сам предложил сходить к нему в ближайшее воскресенье. Я так обрадовался за Крудо, что сейчас же побежал к Саше и Волику сообщить радостную новость.

В воскресенье мы отправились к городской церкви. Крудо нас принял так же радушно, как и в первый раз, а узнав, что ему предлагают настоящую работу в секции французской борьбы, обрадовался, как мальчишка, и так сжал в своих могучих объятиях Юру, что тот долго не мог выговорить ни одного слова. Мы смеялись над Юрой, над забавным и большим, как слон, Медным Крудо, а потом рассматривали все его фотографии и медали.

— Позвольте, синьоры, а Вольдемар? Вы нашли Вольдемара? — спросил нас борец.

Вот когда мы спохватились показать ему Волика! Но Крудо не узнал в нем Вольдемара, он помнил его совсем не таким: маленьким и вихрастым. Только когда Волик сделал стойку на руках, а потом сальто, Медный Крудо захлопал в ладоши и воскликнул:

— Браво, Вольдемар! Узнаю Вольдемара! Ах ты, мой милый скиталец, оба мы с тобой друзья по несчастью!

Возвращались мы домой в таком чудесном настроении, что хотелось петь во всю глотку. И запели бы, если бы не увидели шагавших нам навстречу трех пионеров. Они шли в таких же ярко-красных галстуках и сиреневых безрукавках, как и все пионеры, а увидав у Юры на гимнастерке комсомольский значок, отдали ему салют.

Первые проводы

А дома меня ждал новый, но уже печальный сюрприз. Мама еще на крыльце сообщила, что у нас Елизар Федорович.

— Здравствуйте, — вскочил Елизар Федорович, едва я вбежал в столовую. — Вот пришел прощаться… да-с.

Я онемел. О каком прощании он говорит?..

— Еду в Петербург… к сестре. Она очень больна, и вот я, как видите… еду.

Елизар Федорович очень волновался и без конца мял свою изношенную фетровую шляпу. А я все еще не мог смириться с мыслью о нашей столь неожиданной и, может быть, долгой разлуке и не знал, что сказать или о чем спросить моего взрослого друга.

— А когда вернетесь? — вымолвил наконец я.

— Собственно, никогда. По крайней мере, не раньше, чем выйдет случай. Видите ли, я не успел сделать еще несколько этюдов по Байкалу, но… но вряд ли они уже понадобятся. — И еще тише добавил: — Кажется, нам с вами одинаково не повезло. Я имею в виду — искусство. Да-с.

Проводить на вокзал Елизара Федоровича пошли все: папа, мама, Юра, тетя Груша и дядя Степа, не говоря уже о нас, школьниках. А по дороге в город и в самом городе нас все время встречали и присоединялись к нам еще взрослые и ребята: мальчишки и такие же девчонки, как Маша, — ученики Елизара Федоровича. Елизар Федорович даже испугался таких проводов и от волнения не знал, что говорить и куда девать руки. Он то складывал их на груди и крутил пальцами, то проверял пуговицы и галстук, то совал их в карманы и снова теребил пуговицы. Но вот ударил второй звонок. Елизар Федорович отыскал в толпе Машеньку, поцеловал ее в лоб и долго-долго смотрел на нее, не в силах сказать ни одного слова. И так и убежал в тамбур, не пожав никому руки и не попрощавшись. Когда он снова, уже без очков, показался в окне вагона, все замахали ему кепками и платками. И махали, пока не ушел поезд. А у здания вокзала, прижавшись плечом к каменной цветочной вазе, стояла и плакала навзрыд Маша…