Степкина правда
Шрифт:
— Как, уже красками? — крикнула мне вдогонку мама, но я даже не успел ей ответить.
Краски я торжественно вручил Маше.
— Это тебе!
Маша не шелохнулась. С Елизаром Федоровичем мы распаковали коробку. Он осмотрел тюбики, сказал, что это весьма удачный и, видимо, дорогой набор и что с моей стороны это очень благородный поступок. А Маша молча следила за нами, и крупные слезы катились по ее щекам.
А через день Елизар Федорович сообщил нам новую радость:
— Чудесно! Чудесно, что вы пришли! В Иркутске открывается школа-интернат для глухонемых детей. Да-с. Там
— Владимир Ильич?! И Машу примут?!
— Конечно!
Все трое мы отправились к Рудых передать новость. Дядя Степа, отец Волика, тетя Груша и сам Волик очень обрадовались художнику и усадили его на лучшее место. А я не утерпел и первый изложил суть дела:
— В Иркутске открыли интернат! Там будут учить всех глухонемых девочек! Они там будут жить!..
Кузнец молча разгладил бороду и крякнул, а тетя Груша прижала к себе Машеньку и тихо спросила:
— Это как же? Отбирать, что ли, их куда будут?
Но Елизар Федорович успокоил женщину, объяснив ей, что это все будет с согласия родителей, что учить, кормить и одевать, детей будут бесплатно, а на каникулы они смогут приезжать или приходить домой.
— А рисование-то как? Зазря все, выходит?
— Что вы! Что вы! — замахал на тетю Грушу руками художник. — Она изумительно способна! Ей пророчат большое будущее! Там, в интернате, ее будут учить наукам, но рисовать она будет учиться в студии. Настоящей художественной студии! О, она непременно себя покажет!
— Мама, это же здорово! — вскричал Волик.
Но тетя Груша грубовато оборвала, его:
— Постой, все ажно в голове спуталось… Это ведь радость-то какая… — И зарыдала, закрыв лицо изъеденными в стирке руками…
Яшка не унимается
Однажды, уже поздно вечером, прибежал Саша и сказал, что приходила из школы уборщица и велела нам, то есть мне, Саше и Волику, немедленно идти в школу. К самому директору. Но зачем вызывают нас, да еще почти ночью — ничего не сказала.
Мы все, конечно, струхнули, но сколько ни строили догадок, зачем понадобились директору, так ни к чему и не пришли.
В кабинете директора сидел наш учитель по труду столяр Акимыч.
— Так это вы оставались в столярной мастерской после занятий? Вам доверяют ключи, школьное имущество, а вы… Это черт знает что такое! — встретил нас разгневанный директор.
Мы испуганно и недоуменно переглянулись: о каком имуществе он говорит нам, если после нас все оставалось целым и прибранным, а ключи положены в условленное место? Директор подбежал к нам и закричал еще громче:
— Не желаете отвечать?! Кто вы такие: школьники или хулиганы?! Идите за мной! Все идите!
И он шариком выкатился из кабинета, понесся по коридору. Мы едва поспевали за ним. А он пересек двор, влетел в незапертую столярную мастерскую и, широко распахнув перед нами дверь, сорвался на фальцет:
— Чья это работа? Кто это набезобразил?!
Мы ахнули: по всем верстакам валялись опрокинутые и разбитые банки с красками и олифой, разбросанные
рубанки и шерхебели, стамески и долота. Мы стояли как пригвожденные.— Кто вы после этого?! Кто, я вас спрашиваю?!.
— Это не мы, — чуть слышно, но твердо произнес Волик.
— Ах, вот как?! А кто же, позвольте знать? — Очки директора сорвались с носа. Казалось, он готов был разнести и нас, и всю мастерскую, если бы не очки.
— А может, и правда не они, — осторожно вмешался добрый Акимыч. — Завсегда вроде как аккуратные были…
Но директор закричал и ему:
— Так кто же?! Кто?! Кто позволил себе глумиться над школой, над заботой рабочих?! Ведь, кроме вас и их, никого в мастерской не было!.. — И опять повернулся к нам: — За это надо гнать вас из школы! Гнать! Так вы отказываетесь признаться? Хорошо… Хорошо же!.. Но я это так не оставлю! — И, сунув в карман очки, выбежал вон.
Мы вышли из мастерской убитые горем. Эх, узнать бы, кто это сделал! И что теперь скажет о нас Акимыч?..
Наутро мы с Сашей и Воликом нашли Степку, отвели его в дальний угол двора и заговорили про случай в столярной мастерской. Степка решил, что это дело рук «бывшаков», и сказал:
— Вот кобры! Змеи такие страшные, хуже гадюк. Им хвост отрубят, а у них другой вырастает. Пока голову не убьешь — все жалят…
— Надо Яшку прижать, он враз признается, — подсказал Саша.
А Волик сказал, что Яшку заманить будет трудно, а вот его дружка Семушкина — легко.
— Он за перья душу отдаст — так любит выигрывать у пацанов новые перья![34]
— Ладно, — согласился Степка. — Ты, Коля, его позовешь, а мы на Ушаковке ждать будем.
На большой перемене я нашел Семушкина и тихо, чтобы не слышали другие, спросил:
— Играть в перья хочешь?
— А у тебя есть?
— Гляди, — показал я несколько совсем новых перьев.
Семушкин загорелся:
— Вот да! А когда?
— Сейчас. А у тебя какие? Покажи!
— У меня тоже ладные. Вот, гляди. — И Семушкин показал мне свои старые перья. — А где играть будем?
— В овраге.
— На Ушаковке? Айда!
Мы выбежали за ворота, обогнули школьную ограду и спустились в овраг. Но не успел Семушкин достать свои перья, как к нам сверху спрыгнул Волик. Семушкин понял, что попался в ловушку, и попятился на меня, но я подтолкнул его к Волику.
— За что?.. — едва прошептал он, видя, как сжимаются-разжимаются пальцы правой руки моего друга.
Волик подошел ближе:
— А вот за что… Кто банки ломал в мастерской?
— Я не знаю…
— Знаешь, гад. Говори! Скажешь?
— Не бей! Не бейте! — закричал Семушкин, дрожа от страха.
Но Волик одернул его:
— Замолчь! Кто ломал? — Кулак Волика закачался перед его носом. — До тех пор бить буду, пока вся вонь из тебя выйдет… Ну!
— Скажу! Скажу!.. Только не бейте!.. Яшка ломал банки… Яшка Стриж… Он, когда вы там были, за шкафом спрятался… А после в окно… Сам хвастался… Не бейте только… Не бейте!..
— Гады! — выругался Волик, когда Семушкин замолчал. — Тебя бить не буду, я своему слову верный. Иди, там тебя твои ищут. Да гляди не проболтайся им, ясно?