Степные рыцари

Но это приказание султана не имело результата, хотя татары, крымчаки и ногаи как будто формально и подчинились приказу султана. Собрав большие силы, они попробовали штурмовать крепость, но делали это без энтузиазма. Их попытка стоила им больших потерь. Войска противника отошли от крепости ни с чем…

Да, надо сказать, что на казаков, на их моральный дух, эта попытка крымчаков и татар не повлияла. Они были уверены в себе, в своих силах.

В Азове налаживалась мирная жизнь. Бойко торговали русские и иноземные купцы, подвозя в город на галерах все новые и новые товары.

Казаки стали обживаться на новом месте. Все больше появлялось в городе женщин. Многие казаки привезли жен и детей из своих городков, молодые же парни добывали себе невест в татарских и черкесских аулах, женясь на пленницах. Поп Варлаам сначала крестил мусульманок, вводил их силком в православие, а потом уже венчал их. Новобрачные пленницы вначале в отчаянии рвали на себе волосы, а потом смирялись со своей участью, привыкали к мужьям, да еще ж как любили их. Весело справляли казаки свадьбы. Дымились бражные меды на пирах, задорные песни взвивались в поднебесье.

И на улицах стало шумно и людно. Народ толпами ходил друг к другу в гости. Ватаги босоногих, белоголовых казачат взапуски бегали по мощеным улочкам, играли в айданчики [25] .

Постепенно привыкала к казацкой жизни Фатима. Благодаря ее заботе и уходу, Гурейка быстро стал поправляться. Теперь он стал уже ходить по комнате.

Во время падения из седла, когда его заарканили татары, у него были сломаны два ребра и вывихнут плечевой сустав.

Старик Чекунов славился среди казаков как искусный костоправ. Он вправил на место плечо парню и срастил ребра.

25

Айданчики — кости животных.

Гурейка не мог не видеть, как преданно и заботливо ухаживала за ним Фатима. Он не был бесчувственным, не раз высказывал ей свою признательность за это.

— Фатима, — говорил он ей. — Век не забуду, как ты ночи не спала, сидела надо мной… У меня нет сестры, так вот будь ты мне за нее.

Во время болезни Гурьяна часто навещал его старый друг дядя Ивашка. Он часами просиживал около постели парня, то рассказывал какие-нибудь истории из богатой приключениями жизни своей, то играл на дудочке старые казачьи песни. Особенно любил он рассказывать про колдовок да упырей…

Фатима теперь настолько уже освоила русский язык, что понимала старика. Она, бывало, заслушивалась его рассказами. И, видя такое внимание с ее стороны, дядя Ивашка еще больше изощрялся в своих выдумках.

Фатима смеялась до слез над выдумками старика. Она полюбила этого старого балагура, весельчака, привязалась к нему. Да и дядя Ивашка привык к тихой, ласковой турчанке.

Однажды он даже принес ей в подарок какой-то сверток. Смущенно сунул ей.

— Это я тебе, жалюшка… Мне это ни к чему, а тебе, глядишь, к делу придется. По дувану пришлась мне эта вещь.

Девушка не отказалась от подарка и развернула сверток.

— Ой, великий аллах! — вскрикнула она восторженно. — Какая красивая материя!

В ее руках, как радуга, играла всеми цветами чудесная шелковая ткань.

— Платье себе сшей, душанюшка, — посоветовал старик.

— Спасибо, дедушка, — сказала Фатима. — Обязательно сошью.

Хорошо им было втроем. Забывали они обо всех невзгодах жизни того сурового времени, в котором жили. Забывали о лютом горе, несчастьях, сыпавшихся на их голову.

Видя, что Фатима стала свободно говорить по-русски, Гурейка решил, что при ее способностях турчанка сможет научиться писать и читать по-русски.

— Это вот буква аз, — чертил он мелом по столу. — А это — буки…

Но русская азбука трудно давалась Фатиме. Ей очень хотелось сделать приятное Гурейке, постигнуть премудрость чтения и письма, но для нее это было непосильно. Она знала превосходно арабский язык, читала книги на этом языке, но русскую грамоту постичь не могла.

В свою очередь Фатима стала ему показывать арабские начертания букв.

Вот так, бывало, склонятся над столом Гурейка и Фатима, занимаются, а старик Чекунов смотрит на две головы — одну кудрявую белокурую, а вторую темную, как смоль, с длинными косами — и шепчет:

— Вот уж любушки, мои голубушки… Истинный господь, как все едино голубки… Вот бы оженить их, а?

Мысль эта засела старику крепко в голову, и однажды он, не вытерпев, сказал:

— Фатимушка, голубица, ты прям как истая казачка стала… Истинный господь! И по-нашему-то научилась гутарить. Башковитая ты девка, погляжу я на тебя. Ты знаешь, — начал он исподволь, — у нас, казаков, такой закон: ежели, мол, турячка или черкешенка выйдет замуж за казака, она тогда становится полной свободной казачкой. Истинный господь!.. Вот возьми ты хочь к примеру мать Гурьяшки нашего. Мать-то ведь у него туркеня, самая настоящая туркеня. Захватил ее в полон в Турции Гурьяшкин отец. Окрестили мы ее тут и оженили их… И вот, как видишь, живут они хорошо, в любви и согласии, детей воспитали. Я это к тому гутарю, любушка моя, давай-ка мы тебя окрестим, в православие введем, а? Я б тебе и крестным отцом был. Крестную мать подыщем. Вот пойдем к попу Варлааму, он те живо перекрестит… Он зело мастак на такие дела. Ну так что, любанюшка, пойдем, а?

Фатима розовела от смущения и молчала. Она и так во многом изменила своей религии: свободно разговаривает с мужчинами, держит при них свое лицо открытым. Покарает ее аллах за это. Хорошо еще, что никто из единоверцев не видит ее прегрешений. За все это ее еще можно простить. Но изменить вере своих отцов, перейти в православие?.. Нет, никогда! Лучше смерть.

Видя, что такой разговор не нравится турчанке, Гурейка сердился:

— Не замай ты ее, дядь Ивашка! Это не так же все просто делается, как ты думаешь… Ты вот про мою мать рассказывал, как ее окрестили. Знаю я, как это было. Ее окрестили насильно, а опосля этого она целый месяц как очумелая ходила, хотела наложить руки на себя. Потом-то, конешное дело, попривыкла, Так и Фатима. Не замай ее, дед. Нехай, как хочет. Вот присмотрятся к нашей жизни. Ежели по нраву станет, сама перейдет в православие, а ежели не понравится, то приневоливать не станем.

— Так-то оно хочь так, — согласился старик. — Но все же приятственнее было б, ежели б она окрестилась.

Фатима печально вздыхала.

Войсковой атаман редко бывал дома. Всюду нужен был его глаз. Кроме военных дел, прибавились еще и административные, по управлению городом. Поэтому Михаил Татаринов всеми днями и ночами просиживал со старшинами в становой избе.

Брата Матюху казаки избрали хорунжим [26] , и он тоже редко приходил домой.

Вот так, втроем, Гурейка, Фатима и старый воин, рубака дядя Ивашка, и проводили студеную зиму. Правда, была еще и четвертая обитательница замка — совсем обрусевшая, позабывшая свой язык и обычаи старая невольница турчанка Зейнаб, прислуживавшая семье атамана. Но она не шла в счет. Она все время проводила на кухне, у теплой лежанки, беседуя с таким же старым, как и она сама, серым полуслепым котом.

26

Хорунжий — казак, которому был вручен полковой хорунок — знамя.

По просьбе Гурейки дядя Ивашка перебрался жить в атаманский дворец. Тут в его распоряжение под жилье была отведена одна небольшая уютная комната.

* * *

Чтобы отвлечь внимание турок от Азова, совет казачьих старшин решил произвести набег на некоторые прибрежные крымские и татарские городки и селения. К казачьему большому походу готовились скрытно и тщательно.

Но все-таки, как ни скрытничали войсковые старшины, а казаки стали догадываться о том, что войсковой атаман Татаринов со своими старшинами что-то замышляют, и они потребовали, чтобы Татаринов собрал Войсковой круг и рассказал обо всем начистоту.