Стигма ворона

А значит, семнадцать лет были у него позади. И сегодня он прожил первый день нового, восемнадцатого круга.

— Что-то не так? — спросила Шеда.

— Нет, все нормально, — хмыкнул Эш. — Так… Ерунда.

Он поднялся, устало расправил плечи.

— Что-то ужин в меня не лезет, — сказал он. — Пойду я в сарайке посплю…

— Да вот еще! — вспыхнула Шеда. — Думаешь ерунду всякую, иди себе наверх!..

— Как бы да, хорошенько выспаться тебе не помешало бы, — согласился Дарий, но с куда меньшим энтузиазмом, чем девушка.

— Я под любой крышей высплюсь, мне без разницы, — ответил Эш, и, не слушая возражений Шеды, вышел прочь.

Он спустился по ступенькам крыльца и задрал голову, глядя на яркие звезды.

Над Внутренним и Внешним кругом созвездия были одинаковыми. А значит, место с другим рисунком на небе находился далеко отсюда.

Но кроме кругов Эш знал только Иркаллу.

А значит, в этом диком краю живут не только духи, но и люди. И он сам — наполовину родом из проклятых земель.

Или из земель, лежащих еще дальше, чем проклятые.

И то, и другое предположение звучало, как безумие. Но никаких других объяснений Эш придумать не мог.

— Где же мой дом… — пробормотал себе под нос Эш, и в это мгновение ему вдруг показалось, что из темноты за забором на него смотрит человек, закутанный в рваный плащ.

Тряхнув головой, он прогнал наваждение и, позвав хозяйку, направился к сараю.

Верра несколько раз переспросила, действительно ли господин хочет ночевать здесь, и даже предлагала все-таки освободить ему вторую комнату, пока уставший Эш не рыкнул на нее, чтобы отстала со своим гостеприимством и сделала, наконец, то, о чем ее просят.

В сарае у Верры жили кролики и коза с приплодом. И рядом со входом левой стены имелся небольшой закуток для кормового зерна и сена.

Женщина, явно смущаясь, в полумраке приоткрытой двери почти наощупь постелила гостю поверх сена две старые мужские куртки.

И тут взгляд Эша задержался на аккуратно сложенной хозяйственной утвари за дверью. Он тронул носком сапога приставленную к стенке бочком небольшую лохань, и та с грохотом перевернулась, открывая прикрытый старой тряпкой железный фонарь.

Верра вздрогнула.

— А вот фонарь можно было бы и зажечь. Все приятней, чем в темноте, — проговорил он.

Женщина опустила голову.

— Да, конечно… Я сейчас…

Присев к фонарю, она громыхнула крышкой и зажгла свечу. Тусклый свет, пробиваясь сквозь пожелтевшее мутное стекло, осветил небольшой сеновал и смущенное лицо Верры.

— Значит, фонарь безопасный ты имеешь, а детей в темном чулане запираешь? — с безжалостной прямотой спросил Эш.

Женщина только ниже опустила голову.

— Да и как давно ты проверяла детей в своей комнате? Не боишься, что насмерть расшибутся?..

Верра расплакалась.

— Да не держу я их в чулане!.. Что ж у меня, сердца нет совсем? Сажаю только, прежде чем гостей привести… Многие ли захотят на постой в дом с тремя младенцами?.. А так… Жалеют… Остаются, — трясущимися руками она вытерла слезы. — А если стигматики, так вообще… Вот говорят все, что вы злые. Только неправда это. А если еще рассказываю, что от такого же, как они, родила… Так еще и вещичек каких для малят напоследок подарят… — Верра шмыгнула носом. — Хотите — осуждайте, чего уж тут… Только иначе как мне прожить-то? Честный сытым не бывает…

Эш прищурился.

— А от кого эти дети на самом деле?..

Верра, охнув, закрыла рот руками. Она поняла, как много лишнего сболтнула сгоряча.

Эш покачал головой.

— Даа… Что-то мне подсказывает, что вовсе не от того молодого и красивого, что был у тебя на постое. Как же ты их на передний край отписать не побоялась?..

Тяжко вздохнув, Верра махнула рукой и снова всхлипнула.

— Пусть лучше так… Хоть шанс есть, что господами побудут. И другая, такая как я, стелиться перед ними станет, лишь бы угодить да понравиться.

— А если не выживут? Что тогда?

— А разве лучше, как их отец? — сказала женщина, поджав губы. — Есть не досыта, да пить без просыпа? И сдохнуть в пивной под столом? Нет уж, такого добра им не надобно.

— Зачем так-то сразу?

— Да потому что все здесь так, — тихо сказала Верра. — Город ведь — он как тюрьма. Большая только. Налога боишься, синьора боишься, жреца боишься, стражников боишься, хозяина боишься… А бежать некуда. Оттого каждый вечер улицы пусты, а пивные полные.

Она подняла голову, с каким-то отчаянным вызовом глядя на Эша.

— Молоды вы еще очень, господин, да еще и стигмой отмечены. Вам не ведомо, каково нам, простым да невольным.

Он стоял, смотрел в ее лицо, выражающее абсолютную уверенность в своей правоте. И понимал, что какими бы словами он не попытался ей объяснить, Верра никогда не поверит, что у каждого из стигматиков есть свои собственные тюрьмы, и поводов напиться — уж точно не меньше, чем у любого из горожан.

Когда женщина ушла, Эш снял с себя лук и колчаны и, положив их поближе к себе, растянулся на сене.

В его голове, держась за руки, кружили образы обнаженной Бэл, волка-уродца, огромного борова и ворона в человеческом обличии.

Безумие какое-то.

Любопытная коза, постукивая копытцами по деревянному настилу, подглядывала за ним в широкие щели горбыля, из которого был сколочен ее загон. Где-то во дворе самозабвенно трещал сверчок.

А Эш задумался о том, как бы не влезая в дорожные запасы Шеды ему разжиться любимым оружием — метательными ножами.

Он даже невольно шевельнул пальцами, точно ощущая в них смертоносную прохладу летающего клинка.

В своем воображении Эш подбирал для них идеальную форму, представлял, каким должен быть их вес и баланс.

С этой мыслью он погасил фонарь и уснул.

В ту ночь Эшу снилось, как он забирает у оружейника свой вожделенный заказ — двенадцать метательных клинков в удобных ножнах на поясном и двух набедренных ремнях. Он с наслаждением перебирал их, и стоило только Эшу взять клинок в руку, как на нем появлялась метка, похожая на стигму ворона. Оружейник, похожий на Никкаля, довольно улыбался, а в полумраке его лавки танцевала Бэл в тунике жреца.