Стихи 2002-2008

Три богатыря (Опасно, экстремальная лексика!)

1

Нарисовавший «Богатырскую заставу» русский живописец Васнецов Не догадался сообщить народу, что же стало с витязями дальше. Но это ж крайне важно, знать ВСЕ подвиги могучих основателей-отцов! И я имею наглость сей пробел заполнить, постаравшися избегнуть фальши. Вот Илья. Мужик! Могуч, степенен, бородат. Взгляд – что два клинка звенящей доброй стали. Озирается из-под руки; рука ж – лопата из лопат, – Покрупнее тех, которыми стахановцы угли кидали! На предплечье – трёхпудовая шипастая балда, Что зовется исстари у нас то палицей, а то и булавою. Или «Morning Star» на Западе, что значит «Утренняя яркая звезда». Сам же мается похмельем: постучал намедни крепко ендовою. Под доспехом у Ильи – саженных плеч развал, Кость из чугуна, ножищи – словно корни векового дуба; Мощный зад, обширный торс, и шишка – с коленвал, И муде – с семифунтовое ядро, и не меньше, чем с кулак – залупа. Рядом с ним, одёсную, Добрыня-богатырь, Никиты сын. Самый тот, что Змея, балуясь, мечом наследным трижды обезглавил. Благороден, аристократичен – как-никак, столбовый дворянин. Но под маскою суровости – изрядный похуист, ветрогон и нарушитель многих правил. У Добрыни меч – булатом, древностью достоин множества похвал, И броня, что дорогого стоит – вся в финифти, злате, яхонтовых звёздах. А Добрыня… он весьма активный мужеложец, суть – бисексуал, Что совсем не редкость в родовитых голубых дворянских гнёздах. Ошую Алёша, сын поповский, молодой, но резкий, словно кнут. Тоже здоровяк. Он Идолищу снёс башку посредством шапки, полной дроби. Лук его таков, что четверо быков усрутся, и, однако ж, не согнут. Скользкий он, Попович, хитрожопый, но кочевников вполне исправно гробит. Славен он и тем, что прытко портит девок, споро кроет мужних баб, Не гнушается ни скромницей, ни блядью, ни чернавкой, ни княжною. И сколь много палок бы подряд ни кинул, всё он весел и достоинством не слаб, И готов осеменить весь божий свет двужильною, на волосок не сникшею елдою. Нынче русская граница их ратными трудами на замке, Много вёрст вокруг не сыщешь ни хозар, ни половцев, ни диких печенегов. Кости их желтеют. Вечность стёрла след их на степном песке. Поплатились, негодяи, за разбой бессмысленных набегов. Ну а наших непосед иной теперь азарт и манит и влечёт: Укрытый где-то там, вдали, гарем Тимура, престарелого хромого хана, Ведь в Киеве не трахнуты пока лишь юродивые. (И тех, коль не солгать – наперёчет.) В гареме же томятся без хуя три сотни пленников и пленниц импотента-басурмана. Там девушки резвы, как серны и ярки, как маков цвет. Там опытные женщины медовы и сладки, как мякоть дыни. Там лилии, фонтаны, соловьи и фрукты, и шербет. И юноши завиты и нежны – воистину подарок для Добрыни…

2

– Но, чу! Что вижу я? Ужель вдали пылит скакун? О, да! То скачет купленный тобой, Олёшка, ханский приживалец! – Воскликнул Муромец. – Сюда, продажный сын степей, спеши сюда! – И встал на стременах, простерши вдаль кольчугою облитый палец. Степняк опасливо приблизился. Гарцует жеребец. Звенит узда. Вьёт ветер шёлк одежд, гримаса алчности кривит иссохшиеся губы. – Эй, богатуры, покажу я вам гарем, но прежде… прежде – мзда! Семь дюжин золотых таньга. (Они мне даже более чем баксы, любы.) – Возьми. – Добрыня швырнул наземь кошелек. – Неверный ханский раб. Сквалыжник. Крыса. Ренегат. Ублюдочный холоп тельца златого. Бери же и веди, пока я сердцем мягок и мошонкой в предвкушенье ебли слаб. Веди! Не то лишит мой меч тебя башки, а стало быть, и жития бессмысленно-пустого… Предатель подобрал кошель, сверкнул зрачком змеиным, спрятал под халат. Ударили из-под копыт сухие ковыли. Пролился с неба клёкот ястребиный. И кавалькада ёбарей уже вовсю спешит туда, куда ведет их жадный ренегат, И вздувшиеся чресла попирают юфть седла, и русская хоругвь полощет над равниной.

3

Ворвалися в сераль и спешились. Илья сказал: «Ебать-бомбить! Пиз-дец!!!» Добрыня крякнул, а Попович восхитился: «Я, отцы, хуею! Сколько девок!» Но их азарт порушил непристойный крик: «Аннанге ски!» То Насрулло, скопец, Что их привел, пересчитал таньга, и счел их недостачу худшей из издевок. – Вы, чёртовы гяуры, правоверного хотите обмануть! Здесь не хватает двух монет. И я так это дело не оставлю, русские собаки! Добрыня сморщился, ругнулся по латыни, и изладился швырнуть В поганого копьё. Да передумав, без затей попотчевал нагайкою вдоль сраки. Как пулею снесло с ахалтекинца Насрулло. Упал в сплетение жасминовых ветвей. Заныл, пополз. Задрались срамно фалды яркого бухарского халата, Задергалась, маня Никитича, расщелина меж по-девичьи гладких розовых лядвей. Мгновение… и вот! – нетерпеливый витязь уж ебёт с задором в жопу ренегата…

4

Веселье между тем в разгаре: где анальный однополый секс, а где – минет; С террас нудят придворные ашуги и бренчат струной незвонкой кельмандары, И разжигает похоть танец живота, и сыплются мониста, и звенит браслет, И с треском рвутся вдоль промежности шелковые шальвары. Илья, нагой и рьяный как медведь-шатун, подмял грудастую степнячку под себя. О, как должно быть, трансцендентно, обморочно-тяжко той степнячке! Она визжит, хохочет, плачет и поет, с восторгом сладкое насилие терпя. И конусы объемистых грудей трясутся в экстатично-сумасшедшей скачке… Вокруг Алеши одалисток звонкий рой. Они смеются. Их остры сосцы. Лобки курчавы и круглы, пупки бездонны, ягодицы ж – каучуково-упруги. Тонки лодыжки их, запястья, талии… а бёдра!.. как их бёдра широки!.. Поповича холят они наперерыв, а тот хохочет: «Ну, шарман, любезныя подруги!» Никитич, «опустив» мерзавца Насруллу, лягнул его под зад: – Лети, петух, ты, в общем, был неплох, хотя и чересчур статичен. А как тебя зовут, малыш? – он выудил из-под куста магнолий мальчугана за халат. – Да ты красив! И тонок! Как ты свеж и юн, и в то же время трогательно аутичен!.. Что ты дрожишь? Не бойся! О, дитя! Дитя… Энфант! Сними скорей ненужные одежды. Я, хоть быть может, и пугаю габаритом гениталий, но зато большой эстет, Философ… (Блядь, не лезет! Где тут вазелин? Ага…) Так вот, философ и поэт, И знаю десять языков, бывал в Тибете и, что важно, – беспримерно, дивно нежен.

3

Что ж за кулисами сей феерии? Спит старик Тимур. Дуплет нагих нубийцев дремлет, опахала позабыв, Кричат павлины. Роются в объедках крысы. Трудно реют мухи. Любимый ханский барс вылизывает хвост, нажравшись потрошенных кур. Раба уныло мажордому внемлет, взгляд тупой в пространство устремив. Везиры шепотом муссируют затёртые до дыр, едва не прошлой эры, слухи. Поспешный топот. Это вероломный евнух Насрулло, неся под мышкою тюрбан, Спешит. Во всё раскосое ебло – роскошнейший фингал, и горлом – пена: – Проснись, Великий! – он кричит. – Проснись скорей, великий Тамерлан! Беда! Твой розовый цветник открыт, и пьют его нектар три русских богатура-супермена! Хромой Тимур в момент продрал шары. – Что ты несешь, холуй? Да кто посмел Дарить интимную любовь моим юнцам, наложницам и жёнам? Урусы! О, Аллах! – И бросился ордынский царь в гарем, с колчаном, полным стрел, И верным луком, смертию крылатой ядовитой, снаряжённым. (Ужель близка кошмарная развязка?.. О нет, не бойтеся, друзья! Всё будет заебись! Всё будет ладно, и не возликуют иноземцы злые.) Тимур, увидев свальный грех, вдруг ощутил упругость разом огрубевшего хуя, Впервые за последних восемь лет. Впервые, ах, шайтан! ВПЕРВЫЕ!!! Уж лук забыт. Уж хан, пустив слюну, глядит на крепкий орган свой, Верхом на нем наездница, отметим, тощая азартная плутовка. И представляется Тимуру, как уж подобралися муде, как плещет семень злой, И как, мол, яро движется внутрях (по русской, к слову, смазке) мужески его лиловая головка… А после были пьянки и братанья. И, конечно, в пляске проломили пол. И пели про камыш и бешено скакали ночью на конях; и был фейерверк. И в чей-то афедрон метали шампуры и вилки. И, кажется, Тимур сношал осла (а может, и козла), и пидараса Насрулло сажал на кол, И, кажется, Илья насрал на ханский трон. И мнится, что Добрыня трахнул барса, а Попович пиздился с ифритом из бутылки… Описанной истории прошло уж лет… ну, как бы не семьсот. Заржавели, увы, булатные мечи, порвалися кольчуги, сталь поблекла харалужья, Однако ж и сегодня русский хер не взят ещё никем на окорот, И от веку не меркнет титаническая мощь победоносного славянского причинного оружья!.. Январь-август 2000

Стоик

Стоит хуй баской посредь улицы, На него все девки любуются, Не решаяся взоров отвесть, Столь он, хуй, притягателен весь. И волнуются девки пригожие И любуются хуевой кожею, И мошонкой его шерстяной, И головкой багрово-тугой. И зовут его «Ваше сиятельство», «Ваше гордо-железно-стоятельство», «Благородием вашим» зовут. И, вздыхая, планиду клянут, Что не им этот хуй замечательный, Благородно-железно-стоятельный, И тяжёлый, что твой молоток, Приласкает срамной уголок… Только чей это хуй красит улицу, На который девчата любуются, Не отвесть от которого глаз, Чей бесплатен премьерный показ? Чьё стоянье зовётся эрекция, Чьей наводке ни к чёрту коррекция: Попадания – сотня из ста, А мишень – однозначно – пизда? У кого он стоит, не ворохнется, Не колыхнется и не шелохнется, В небо глядя раскосым зрачком, – У кого пребывает торчком? У кого он стоит, не сгибается, И не прежде-семя-изверзгатся? У кого, не томи, рифмоплёт, Он стоит, знай, себе, не падёт? У кого? Отвечай же, чудовище, Охуенное это сокровище На проспекте, в мороз, в декабре Пламенеет, что шпиль на заре? Для девчат эталоном являяся, В их восторгах, как в славе купаяся, Не скрывая чарующий вид, Всё стоит, в рот его, да стоит? Эх, ребятки, сказать-то стеснительно, Гляньте, как я краснею стремительно… Нет ответа, увы, у меня! Вот такая, ребятки, хуйня… Декабрь 2000 г.

Деревня, вечер…

* * *

Деревня. Вечер. Час закатный. Младой жуир, как тополь статный, Плечистый, внешностью приятный, Зрачком блудливый, речью – ладный идёт вприсядку. На девок глянет – те краснеют, На баб – те пламенно влажнеют Кудрявой скрытницей своею, Где наш лихач карт-бланш имеет окучить грядку. А у него гормонов лишка. А у него кривая шишка. А он зовёт её «малышка», Но если встанет, то под мышку! (Калибр – с предплечье!) А он весёлый и беспечный. А у него фингал стосвечный. А тех, кто сей фингал набили, Ещё врачи не долечили. (Страшны увечья.) А он идёт и не споткнётся, А он заливисто смеётся, И пусть до чертиков упьётся, В штаны ни в жисть не обосрётся и не уссытся. Он разумеет по-французски, По-англицки и по-зулусски, По-гречески и по-индусски. А как умеет он по-русски материться!.. Его кулак – врагу могила, В его словах – огонь и сила: «Я выпил нынче литру «шила», Меня она благословила на подвиг ратный. И вы, кому я хуже грыжи, Вострите, пидарасы, лыжи, И – как с тонущей барки мыши! Не то в два счёта вам пропишем пиздец бесплатный! О, я сегодня просто бешен! О, как елдою безутешен! Ужели буду снова грешен, К оргазму слабому поспешен, дрочить в сарае?» Но вот вдова с улыбкой мятной, Чья репутация понятна, Игривым пальчиком опрятным Манит героя к снам занятным в уютном рае. И вот уж он терзает грубо Её фаллопиевы трубы И с исступлением инкуба Кусает половые губы, слегка зверея. А вот позиция иная: Он сзади. Дрыном потрясая, Как пёс сучёнку покрывает; Она ж от сладости рыдает, моля: «Быстрея!» Но полно. Их пока оставим. За пологом дубовых ставен, И взгляд немедленно направим Где некий муж, почти забавен, – АН! – С НИМ БЕРДАНА… Залёг. Его трясёт от страха, И зуб стучит. Его рубаха В поту – с подмышек и до паха. Он ждёт под выстрел вертопраха среди бурьяна. В стволе картечь и порох «сокол», Курок взведён. «О, как высоко, Влетит заряд. В висок, в висок! О!» – И снайпер языком зацокал, прищурил глаз. (Его ж мишень, пресыщен еблей, Идёт, свища. Полыни стебли Сечёт прутком… – ну, до судеб ли?!) Злодей, перстами спуск колебля, вздрогнул: «Сейчас!» Враз громыхнуло. Рой свинцовый Летит. Стрелок вскочил, пунцовый, И наутёк. И на засовы Избу и двор. И у коровы в навоз нырнул. А наш герой, отбросив грёзу, Воскликнул: «Глянь, поймал занозу! Достану после, уж тверёзый… Люблю я гром, он красит грозу, – эк знатно пизданул!» 06.1999г. – 02.2002г.

Я сегодня задумчив…

Я сегодня задумчив. Задумана мною картина. В ней хочу отразить я свои еженощные, зыбкие, светлые сны. Для того мне, вообще-то, и гений поэта – человечьих умов властелина, И волшебная скрипка и кисть, что таланту в подмогу богами даны. Первый взмах, и мазок, и аккорд… и уже голова закружилась; И уже кто-то бьется, как стерлядь об лед, а кто-то – как раненый лебедь – в пике. Я смущен. Я растроган. Ужели опять получилось? Так внимайте, друзья, как опасную бритву стихов буду править на вашей души оселке. Вот картина: желаю, чтоб отзвук шагов потерялся в летящем тумане, – Голубом, как последний прозрачный дымок дорогих сигарет. Чтобы губы, и пальцы, и скольженье, скольженье на грани… И ПРОВОРНЫЙ, И ДОЛГИЙ, И НЕЖНЫЙ, КАК ЮНАЯ ЦЕЛКА, – МИНЕТ! Чтобы пух на щеке, и испуганный трепет девичьей ресницы, И хрустальная в небе луна над хрустальной студеной водой. Чтобы шепоты трав, и кустов, и полночное пение птицы… И СИСЯСТАЯ ПОТНАЯ БАБА С ГОРЯЧЕЙ И ВЛАЖНОЙ МАНДОЙ! ЧТОБ ЕБСТИ ЕЕ СТОЯ, И РАКОМ, И В УЗКУЮ ДЫРКУ СЕРЕЙКИ! Чтобы слышалась девичья песня под позднюю где-то гармонь. Чтобы звезды роняли на крыши лучей золотые копейки, И костер на горе… И его романтичный, немного неверный огонь… ЧТОБЫ ХУЙ – КАК ПОЛЕНО; ЧТОБ ЯЙЦА – КАК ПАРА МЯЧЕЙ БАСКЕТБОЛЬНЫХ! Чтобы ивы косами по пыли дорожной мели. Чтобы ветер трепал ковыли на бескрайних просторах раздольных, Чтобы мошки свече жизнь в полете, как сладкую жертву, несли… ЧТОБ БЛЯДЬ ИЗВИВАЛАСЬ, КАК ПОСЛЕДНЯЯ ТЕЧНАЯ СУКА! Чтобы рыбки плескались в пруду, дробя на осколки луну. И чтоб слезы, как росы. И охряный восход. И ни звука. И блаженство смежения век, и отход к долгожданному сну… Мой окончен пейзаж. Позабыты волшебная кисть и волшебная скрипка. Снова ждет повседневность, лихорадка работы, пустой и тупой суеты; Вновь морока и серость. Но лицо мое все-таки красит улыбка: Я закончил, дружок. Я-то кончил. Я – КОНЧИЛ! А ты? август 1999г.

Смотри у меня!

В тот день, в двенадцатом часу, я был… не важно, где. Скажу лишь, мысль моя была, простите, о еде. Так вот, стою себе. Слегка уже живот подводит, И вдруг (о, верно, верно – вдруг!) ко мне мсье подходит. Мсье (как бишь его… забыл; как будто, Леонид) Меня хватает за камзол и грозно говорит, Что он, не будь он Леонид, превыше всех мужчин, Что он Сатир, что он Перун, Осирис и Один! Что он достоинством мужским премногих превзошёл, Что мне exit, поскольку я… сейчас! увижу!! СТВОЛ!!! Мол, ствол столь крепок и ядрен, что жутко станет мне, – И зачал лапкой шуровать в свисающей мотне. Я улыбнулся уголком породистого рта И молвил: – Вам пугать меня?.. пропорция не та. Увы, но, сударь, Ваш, пардон, «чудовищный лингам» Столь вял и мал и немудрящ, что просто стыд и срам! И так, простите, невелик тестикульный комочек, Что смех и слёзы, сударь мой, и колики до почек. И коли Вы меня сейчас хотите напугать, Боюсь, не стоит, сударь мой, гонады извлекать… И я умолк. И дивный свет облёк мое чело, Но это, судари мои, его не проняло. – «Боюсь!» Ты всё ж сказал: «Боюсь!» – возликовал Сатир И с превосходством на лице отгарцевал в сортир… А я остался… да, друзья, остался при своём: Неумно ястреба пугать облезлым воробьём!

О, мой трепетный друг…

* * * О, мой трепетный друг, покалеченный ласками быта, Да едва не оскопленный зубцеватым и ржавым ланцетом его, Геть! За мной! По тропам, большакам и – к зениту: В Ирий, Офир, Валгаллу из пьяного сна моего. В край, где Трезвость и Скуку не видали вовеки, К Изумрудному Змию на витые рога, Где из водки студёной хрустальные реки Разрезают ветчинно-икряные брега. Там под каждым кустом маринованный рыжик И огурчик солёный, и селёдка с лучком. Там похмельный синдром ведом только из книжек, А облом «не хватило!» вообще не знаком. Там грудастые девы не скупятся на ласки, – Их горячие чресла так щедры и сладки; Там влюблённые всюду возлежат без опаски, – Сеновалы для них и для них цветники. Там сварливые жены, обитая в холодных застенках (Их прескверные рты крепко стянуты грубым дерюжным шнурком), Сочиняют печальные стансы о погубленных ими мужьях- импотентах И читают друг дружке: пальцами, глазами, – молчком. Там в грозу проливаются с неба потоки пивные с шипеньем, И варёные раки по крышам молотят клешнями – то лакомый град. А промытая солодом даль столь чиста, что пред нею замрёшь с изумленьем, И колени преклонишь, и плачешь… А уж подле, гляди-ка, начался парад! Строгим шагом чеканным проходят слоны розоватой окраски, И шпалеры чертей белоспинных копытами крошат бетон на плацу, И манерный сиамский котенок, рыцарь ордена аглицкой дамской Подвязки, Салютует перчаткой тебе, – драчуну, шутнику, наглецу. Ты так горд. Ты так прям. Лишь один непокорный вихор на плешине Рвёт порыв урагана, Повелителя злобного шершней и, кажется, мух. Но вотще! Он не в силах, не в силах, не в силах нагадить мужчине, Что сгорает в «Delirium tremens» [3] . Сгорает, сгорает как пух…

3.

Белая горячка.

История К

Шумел камыш и ветер в ивах, и перекатами река. По небу мрачному носились, клубясь, густые облака. Склонялся к своему исходу и угасал осенний день. Покоя жаждала природа. Её вся эта поебень Уже изрядно притомила. Она мечтала о весне, Как я мечтаю о прекрасном… А впрочем, речь не обо мне. Два старичка (ядрёны телом и непосредственны в мечтах), Решили как-то непотребством унять томление в елдах. Объектом гнусного разврата, поганых, низменных страстей Они избрали ту, что молча снесёт напор седых костей. Седы ли старческие кости? Вопрос ну, право, о хуйне! Я, между прочим, не биолог. И, кстати, речь не обо мне. Бедняжку, бледную от страха, втащили волоком в избу, Пинками к печи подогнали и привязали за трубу. Ужасной, прочною верёвкой, – шершавой, толстою пенькой Её безропотное тело они и крепко и умело стянули опытной рукой. О, если б я там оказался в тот гнусный миг, в том страшном сне, Уж я бы с ними разобрался!.. Как жаль, что речь не обо мне. Затем, вздыхая похотливо, метнули жребий: кто вперёд, Кто этой девственной малышке… о, звери!.. Целку раздерёт! Удачник, словно пёс над дичью, над ней нависнул, гогоча, Готовый к дикой содомии. И вдруг упал: «Врача, врача!» Его приятель вероломный, себя почуяв на коне, Отбросил в сторону больного (как видим, речь не обо мне). – Не можешь срать – не мучай жопу! – переиначил он стихи. – Напрасно я с тобой связался. Тебе не трахнуть и блохи. Смотри, как я! – И вот ловчила спускает брюки до колен, Подходит к нежному созданью, неся, как знамя, толстый член, Прицельно к лону придвигает… И получает кирпичом: Больной без промаха кидает. Я, как и прежде, – ни при чём. Картина жаждет кисти Босха (лишь в крайнем случае – Дали): Два крепким телом аксакала в застывших позах, средь пыли, В кривой, заброшенной лачуге, лежат. В их мёртвые глаза Глядит, привязанная крепко – за печку – юная коза. А вы, что думали, девица? А я считал, что там свинья. А вышло – вон как. Кто в ответе? Козе понятно, что не я! Ноябрь 1998 г.

Опустошение

С. Захаров. Я МЕДЛЕННО ОПУСТОШАЛСЯ В СОН

* * *

Я медленно опустошался в сон… Но мне ли в сладком сне искать спасенья? Его развеют муки вдохновенья. Другому до рассвета снится Он. Пародия: …опустошился медленно в бельё, и сон надвинулся, холодный и бесстрастный; в нём Он (ещё не истощённый, ё-моё!) и Я – над вдохновеньем полновластный…

Мне-поебать…

Пародия на «Да всё к ху..м»

Змей

....хоть...критикой...засыпте.............. ..........до..х.........Я............... ........Мне...........собственно...насрать..... ................................................ ...то...наблевать............на...стили. .......рифму...............смысл..ж......изни......

* * *

– мне-поеб-бать-что-рифм-что-смысел– – что-чей-то-блять-хуёв-вый-рец– – что-жизни-смерти-стиль-пиздец– – что-кто-писал-а-кто-пописял– – я-сам-себя-в-пиз-зду-возвысил– – все-пид-дарас-сы-я-творец!!!

Спозаранку

Я лежу в постели Животом к стене. Бляди надоели, Пусть и не вполне. Все друзья – мудилы, а враги – говно. В хуе нету силы И уже давно. Водка заебала. Выпит весь коньяк. И закуски мало. Да-с, и хуй обмяк! Плешь не колосится, Седина в браде, Хуй висит тряпицей. Видно, быть беде! Бьюсь, как в клетке птица. Перспективы дрянь… Ах, зачем не спится Мне в такую рань? – Жаворонок, пой, но Помни, сладкий мой: Чтобы спать спокойно, Нужно быть совой. среда, 29 сентября 2004 г.

Когда я взоры, точно пули…

Эти стишата уже появлялись на стихире, но показались мне недоделанными и я их удалил. Сейчас, кажется, доделал.

* * *

…Когда я взоры, точно пули, Нацелил в Ваши телеса, Вы, попунцовели, вздохнули, Прикрыли лоно и глаза. А я, нагой как бог, с улыбкой Воздыбив грешну плоть в зенит, Побрёл на Вас, большой и гибкой, Спеша испить нектар ланит. Спеша персей познать упругость, Шелкову сдобность ягодиц И, прилагая микрогрубость, Добиться трепета ресниц. Побрёл и… В жопу экивоки! Двусмысленности – к ебеням В тот миг, когда срамные строки, Как адский жар палят меня! …И самым кончиком мизинца Коснулся вашего чела, Сказав: «Замрите! Тут кружится Не то оса, не то пчела. Её я прогоню. Уйди же, Отвратный маленький аспид! А Вы сударыня, я вижу, Решили – у меня… свербит? Напрасно. Я простой прохожий, Взыскующий, чтоб жала яд В такой чудесный день погожий Не отравлял бы всех подряд…» Я не просил у Вас прощенья За этот вызов роковой, Весь озабочен впечатленьем, Что произвёл своей игрой. Но Вы, признательности полны, На грудь мою упали вдруг И к берегу, вздымая волны, Свели. И увлекли на луг. И там узрел я светлый отблеск, Что в Ваших плавился очах. Поставил губ кровавый оттиск На шее, бюсте и плечах. Пусть он открыто указует На кое-чей солдатский нрав, На дикость, что кой в ком бунтует (Ужели дикий зверь не прав?), На кое-чьё мужское хамство, На кое-чей бесстыжий вид, Язвительность, непостоянство… Да чёрт со мною! Бог простит. А после с Вами я расстался И лёгким шагом бегуна Навстречу вечеру помчался. Осанну пела мне волна… Но та пчела, что норовила На Вашу мякоть посягнуть, За мной украдкою следила. Беспечный повторяла путь, Сзывая родичей кусачих Претонким писком хоботка. Пчелиный рой – не хвост собачий. И здесь – последняя строка… 2003, 2004.