Стихи

«Месяц обнаружил все дороги»

Месяц обнаружил все дороги — мрак морозный в голубом огне. Наши сани окружает стужа. Время огоньку блестеть в окне. Едут сани, тень ползет по снегу: шапка, и оглобли, и супонь. Снег искрится. Перебор трехзвучный, как звонарь, вызванивает конь. Напишу чернилами из сердца, веткой на снегу пустых полей, греческим и римским алфавитом напишу: ты солнышка, светлей. Лютиками напишу весною, летом — облаками в вышине. Как прочтут написанное птицы — раззвонят в беспечной болтовне, занесут, быть может, в век иной, и в сердца иные, и, нежданно, в чью-то ночь с басовою струной, в месяц, в месяц — звонкий, как сопрано.

СТИШОК О ВОРОНАХ

Во мгле дубовой кроны уселись две вороны, а воздух весь блистает; томит ворон дремота, летать им неохота, снежком их засыпает. Ни ручеек привычный, ни городок фабричный им не сулят урону; сидят вороны рядом, глядят безумным взглядом — ворона на ворону. Коль в ноты превратить их — четыре струнных нити звучали б над простором, а так — во славу воронам в оцепенении сонном in saecula saeculorum. Небо в искристых звездах, голубеющий воздух, ночь, вихрь — воронам укрытье; Спи, ручей нежурчащий, доброй ночи вам, чащи, вороны, спите!

БЛЕСК РОСЫ ПО ТРАВАМ ЗЕЛЕНЫМ…

Блеск росы по травам зеленым расплескался; спала жара; небо снизилось задымленным канделябром из серебра.

Из чешской поэзии

Витезслав Незвал (1900–1958)

СПЯЩАЯ ДЕВУШКА

Над ручейком, в тени скирды, Уснула жница в полдень знойный, И василек в руке спокойной Чуть-чуть касается воды. Бегущих туч живые тени И плеск волны уходят в сон, А солнце жжет прибрежный склон И обнаженные колени. Уснула на комлях колючих Земли, распаханной под пар… Ах, если бы свой жгучий жар Отдать ей в поцелуях жгучих! Но спит она, а я уж стар, Да и усы мои жестки, Как в свежих копнах колоски.

ВЗГРУСТНУЛОСЬ

Грущу ль, увидав этот город дивный без вас, дорогие друзья? Высплюсь — и путь позабуду длинный, и вновь буду весел я. Грущу ли, тебя, отец, вспоминая и мать? Или я, чудак, грущу, а по ком, хоть убей, не знаю. Взгрустнулось мне просто так.

БЛУЖДАЮЩИЕ ОГНИ

Будь я король, Я в замке б жил, высоком столь, Что видно с башни Болото, и леса, и пашни. Как далеки Блуждающие огоньки Среди болота! Им ночью ни числа, ни счета, Их беглый свет Собьет с пути, закружит след, И ты напрасно Искала б замок мой прекрасный. Что мне свершить? Хочу болото осушить. Но жалко все же, Что огоньки исчезнут тоже…

«Окна черною бумагой плотно загорожены»

Окна черною бумагой плотно загорожены, фонари синеют блекло в темноте встревоженной, вьется нетопырь над светом улицы заброшенной. Фонари синеют блекло у пустых вокзалов, озаряя лишь прохожих — редких, запоздалых; в кабачках — чуть слышный говор, а не звон бокалов. Мчатся крытые повозки, кони мчатся, взмылены, чуть блестят во тьме колеса лампочками пыльными, воют псы — их ночь пугает, будто голос филина. Тихо так, что город слышит шум водопроводный, звон ключей и скрип ступеней… В этой тьме холодной братья все, кто не страшится пасть за край свободный. В черных окнах, голубея, брезжит свет убавленный, и тесней друг к другу жмутся те, что здесь оставлены — ночь им видится зловещей, грозной, окровавленной, эта ночь, в которой звезды вновь полны сиянья, будто только что возникло божье мирозданье… У сентябрьской этой ночи вдруг зашлось дыханье. За хозяевами в город горькой ночью темною прибежали из селений эти псы бездомные и пугают завываньем площади огромные.

«Господи, за что ты проклял этот Назарет!»

Господи, за что ты проклял этот Назарет!.. В час, когда подготовляют сестры лазарет, нашу жизнь решают карты — двойка иль валет. Но игра к концу подходит, все пропало, значит; смертный приговор безвинным не переиначат, ветер смёл, развеял карты, воет ветер, плачет. Смолк веселый гул турниров, край осиротел, правый гнев не стал помехой для неправых дел. Скоро Фландрия оплачет горький свой удел. В скрипе ржавых перьев ветер гаснет неприметно. Братья, нашей древней чести вновь позор всесветный! Тщетно вы стремились в битву, тщетно, тщетно, тщетно! Каркнул ворон вновь, напомнив злые времена, Трижды муж заплакал, трижды обмерла жена… Тот, кто предал нас — будь проклят, в нем душа черна. Но не ждите, чтоб изменник в петле под платаном закачался бы… Злодейство счел он невозбранным — не рыдал над вашей кровью, над своим обманом. Залпами аплодисментов, слышных вдалеке, награжденный за измену, он на лошаке проезжал, и зонт из лавров не дрожал в руке.

«Тем мартовским утром твой лик по чьему-то приказу»

Тем мартовским утром твой лик по чьему-то приказу растоптан был варваром, — лик твой, столь сладостный глазу, прекрасная родина, кем-то забытая сразу. Закрытые наглухо, тащатся танки по глине, по нашей земле, по оставленной всеми святыне; молчат города и деревни, немые отныне. В стобашенном городе, где затаилось страданье, дрозды в воронье превращаются в знак поруганья и черт погребальною мессой гремит на органе. На рынках возникли палатки, и люд страшнолицый с ухмылкой палаческой — чудится злой небылицей в стране дорогой, на ничьей, опустевшей землице. В домах надвигались щеколды, замки скрежетали, в домах, где сжигается все, что любили, что знали, в счастливых домах, что сегодня мертвецкими стали. В иных помещеньях иные замкнулись затворы за теми, кого, как бандитов, схватили дозоры. Конец беспечалью, угасли надежды и споры. На годы быть солнцу за сумрачными облаками! Вот выползли тени и к сточной направились яме, пугая окрестность шагами, шагами, шагами…

Из югославской поэзии

Симон Грегорчич (1844–1906)

ВЕСЕЛЫЙ ПАСТУХ

В руке моей — палка кривая, за поясом пестрым цветы. В горах королем пребываю, гоняя овечьи гурты. Ведомый лишь разумом здравым, брожу по вершинам один, чужим не потворствуя нравам, лишь сам я себе господин. Я здесь никому не помеха, и мне не помеха никто, смеюсь, если хочется смеха. Один, но свободен зато! Не хмурился здесь я ни разу, я радуюсь горным ветрам, пою, веселюсь до отказу, и эхо летит по горам. Другие, по свету кочуя, пусть ищут богатство и власть, здесь счастье мое, здесь хочу я покоем насытиться всласть. С отарой путем моим длинным шагаю и песню пою, вверяя горам и долинам счастливую душу мою. Мой посох отдать пожалею за скипетр, и клясться готов — мне царской короны милее венок мой из диких цветов.

В КЕЛЬЕ

Из кельи юноша-монах глядит на белый свет, — глядит с тоской, глядит в слезах, поблек во цвете лет. А за стеной старик бредет и думает о тех, кто счастлив без мирских забот и без мирских утех. «Не ошибись, старик, смотри, здесь не всегда покой, не оградят монастыри от суеты мирской. Что делать, если в сердце — ширь, а в келье низок свод… Брат запирает монастырь, но сердце кто запрет? Пока широко дышит грудь и в радость белый свет, пока мечты торопят в путь — покоя, счастья нет. Я смолоду вошел сюда, дверь за собой закрыв, для мира умер я тогда, но для меня он жив. Не смея наслаждаться им, его забуду ль я! С огнем, которым я палим, угаснет жизнь моя. Здесь не всегда царил покой от века и поднесь, кто не принес его с собой, не обретет и здесь. Гляди в пути, как мир широк, как веселит он взгляд. И я ушел бы, кабы мог, да стены не велят!»

Йосип Мурн-Александров (1879–1901)

НА ПЕРРОНЕ

Поезда несутся мимо, Рельсы звонкие гудят. Облака густого дыма Провожает чей-то взгляд. Кто-то ждал вчера напрасно, Ждет сегодня, ждет всегда. Каждодневно, ежечасно Он встречает поезда. Он измучен, он измотан Одиночеством, бедняк. Да, без родины живет он, Но не спрашивайте — как. Одинокий и суровый, Ждет живых родных сердец. Задрожали рельсы снова… Наконец-то, наконец! Ждет безмолвно, недвижимо, Безнадежно, слепо ждет, А в лицо — лишь хлопья дыма. Мчится поезд… Нет, не тот.