Стихи

Двух женщин я жалею — две сестрицы

Двух женщин я жалею — две сестрицы, Два воздуха, два вдоха, два покоя. Случилось вдруг печальное такое — Две женщины любимые криницы. Случилось вдруг печальное такое. Две девочки с похожею судьбою — Одна дитя, другая божество. Когда б меня, мой друг, хотя бы двое, Но, брат, меня ни одного. Случилось вдруг печальное такое. Две женщины, как сложенные крылья, Который год, но более того — Когда б меня, мой друг, хотя б один я, Но, брат, меня ни одного. Случилось вдруг печальное такое. Глаза сомкну — забудутся — забыться… Забудусь вдруг, а в веки до утра — Стучат «Открой!» — Открою: на ресницах — На левых милосердная сестрица, На правых милосердная сестра. Случилось вдруг печальное такое.

Эрот и Эрато

Не путайте Эрота и Эрато, Лукавого затейливого брата, И глупую, но честную сестру. Не путайте Эрота и Эрато. Не путайте великую игру Мечты своей с ничтожностью желанья Ей обладать. Не сводничай, Эрот! Пусть мимо эта женщина пройдет В лучах светила, в охре светотени, Пусть лишь мелькнут колени, как форели, Пусть лишь качнутся тяжкие бутоны Исполненной желания груди. Несносная Эрато, уходи! Вослед тебе потянутся свирели, Затеплятся дрожащие фаготы, Туманные гитары задрожат… И пусть дурак, мальчишка, хвостопад, Нам сводный твой подмигивает брат — Ты знай дорогу, что тебе дана: Вдоль длинного и низкого окна, Вдоль улицы. Вот ты еще видна. Вот я могу, на цыпочки привстав, О, боже мой! увидеть на мгновенье Шафранных складок легкое волненье. Вот спутник твой, вцепившийся в рукав, Вновь оглянулся и глядит, глядит, Глядит назад в недоуменье.

Быстрые сны

1. Когда мы все уснули и во сне Друг друга видели, я видел в сновиденье — Та женщина лежала на спине В сиротском платье; и в оцепененье Я тронул узкую ступню: иди сюда… Был дом, как жили мы всегда — Глухой подвал, и капала вода. И стены облупились и ступени Вели во двор; я женские колени Вдруг обнял и сказал: Ты, сирота! Я, видит Бог, не знаю, на черта — Ты снишься, лишняя. Ты — лишняя. Взгляни, Так мирно спят они. У них сегодня было обрученье Иль что-то наподобие, но в храм Мы не ходили, шлялись тут и там, И прочее; взгляни в дверной проем: Мы здесь живем, как водится, втроем. Ты лишняя, и это вне сомненья, И ты случайно вдруг приснилась нам. И снулый локон сонно теребя, Я вдруг соврал: Ведь я любил тебя Там, наяву — но, видимо, забыл… Снег белым был, а я холодным был. Но я хочу помочь тебе — смотри! — Я руки согреваю изнутри, Я на спину кладу тебе ладонь, Ты слышишь этот бережный огонь? Сквозь этот сон, Сквозь этот чадный дым О, слушай! — мы сейчас взлетим. И мы взлетели ровно, как всегда, И ровно закатились в никуда, И кувыркнулись с чертовой кровати, Пролили чай, и сели на полу, И спали, хохоча, а те в углу Проснулись и на нас во сне глядели Так ровно, медленно, так, словно пели. И были взгляды — звуки; и глаза, Встречаясь взглядами — звенели. 2. И дог из дальней комнаты пришел. И видел дог, что это хорошо. 3. А я сказал: Счастливая стезя! Но я сказал: Послушайте, нельзя Так жить на зависть тем, кто чередой Стучится в дверь с очередной бедой. И я сказал: Послушайте! Поэт Должно быть, должен жить вослед Тем, кто идет за ним; народ Придет, и что он разберет В бреду поэтов, медленно бредущих По снам былых возлюбленных своих, Чтобы утешить их во снах грядущих, Чтоб этот вечный плач утих, Сиротский плач утих? 4. А он сказал: Должно быть, и во сне Ты лайб на разухабистой сосне. Ты хочешь быть любезен, аки тать Под Муромом, и чувства пробуждать. И он сказал: Мы бяше не вода В разливе сглаза кровного народа, И пашалык гугнивого урода Нам паче чаянья — и это навсегда! — Она — и я — и мы — все ты! И кода Все об одном — о собственном сиротстве. Мы, доки, буки веди два аза, Мы, буки, веди, брат, но в первородстве — Из нам и них туку наста песотстве. И «домелю э ба иён» песотстве — Слеза… Твоя сиротская слеза… 5. Мы веди буки, брат, но в первородстве — Твоя сиротская слеза.

Лодка

Не уходи. Я жизнью заплачу За твой побег… Вернешься — не заплачу, Не засмеюсь, От ревности не вздрогну, От боли от былой не закричу. Любимая, все это не любовь! Друзья поймут и все осудят снова. Но выше понимания людского, Любимая, вся эта нелюбовь! Нам высший смысл ниспослан с высоты. Смысл этой жизни странной и короткой, Смысл жизни — жить! Тебе я буду лодкой Средь моря этой смертной суеты. Как ты одна — печаль моя и страх — Как ты пойдешь по этой глубине? Когда плывешь — зачем ты не во мне? Когда я пуст — зачем я на волнах?

Я помню, там, в каком-то там былом

Я помню, там, в каком-то там былом, Былого не было, все было лишь сегодня. Сегодня улица, и дерево, и дом. И девочка- да, девочка — увы, (Осьмнадцать было ей, Что, собственно, не то же Что восемнадцать, а — на век — моложе), Однажды не сносила головы. Мою ли голову несла тогда судьба, Ее ли голову, но тайное пристрастье К истокам первородного греха Мы называли счастием — да, счастьем… Хоть счастье, как мы помнили — борьба… Все было чисто, искренне и мило: Я брился полотенцем и без мыла, Спал до полудня, ел, что бог пошлет. Бог посылал в лице, ну, скажем, тещи — Ни искушенье, ни святые мощи, А всякое клубничное с малиной И прочее — для дочери любимой, Что в эти годы только и идет впрок и не впрок, О да! ученья ради, И что нам только почта ни несла! — Плодов заморских нежные тела Когда десятком, а когда по паре, А чаще же в едином экземпляре, Поскольку, знать, не ведала она, Ну, скажем, теща, что ее ребенок Едва-едва из бантов и пеленок, И, Боже мой! Любовница! Жена! Наложница! Возлюбленная! Право… Любовь в те годы — детская забава. Я помню там, в каком-то там былом, Былого не было. Все было лишь сегодня. Сегодня улица, и дерево, и дом… И дерево! Да, дерево, не сводня, А дерево, словно свеча Господня, Нас каждой полночью венчало в доме том. Во тьме светилась женщина нагая, И дерево, к ней ветви простирая, Одаривало ломким серебром. И помню я, как юная Даная Смеялась, эти слитки отвергая, Укрывшись моим стареньким плащом. Я помню там, в каком-то там былом… В ином оно мне явится иным: Отвесно восходящее, как дым В безветрии, в бесстрастности высокой Оно летит, летит у самых окон… Но не серебряным, а пепельно-седым Мне видится все тот же летний тополь, Но не серебряным, а пепельно-седым.

Речитатив о ночном выпасе

1. Ночи беззвездной литая десница Гулкою чашей лежит на глазницах. Спичку зажгу — все легче, все лучше! — Опознавательный факел заблудших. Черное небо все глуше, все ниже. Агнец в подпалинах рыжих Дрожит меж ладонью и сердцем, как дека дутара. То к сердцу, саднящему, словно саднящая рана, Прильнет исступленно, То дрогнет и ринется прочь. И кличет, и кличет надменную мглу: — Где моя мама? — Кто моя мама? …Ушла на закат отара. Ночь. Ночь гулкою чашей лежит на глазницах. Коня моего умыкнула степная весна — На травах настоянных, пьяных кровей — кобылица! Не тронь меня, агнец, Хватит с меня чабана. Не тронь меня, агнец тихий, не тронь! Не тронь меня, агнец — ушла на закат отара. Лежу в чабреце, как обломок кентавра — Сбросил меня конь! 2. В общем — простое дело. Сбросил — как голову тело. Бремя ему голова моя. Тяжкое бремя. Этой отаре заблудшей — я пастырь слепой. Ах, забери меня, клан мой — трамвайное племя! Я здесь — из города, Я здесь — изгой. Горе… Не то, что на влажной лошажьей спине на скаку, на бегу — Я на степи этой буйной сидеть не могу! Горе… Колеса, достойные лавров, и многие лета Колесовали кентавров на лошадей и поэтов. Так и живем… Уже вечность живем одне — В смутном родстве. И смутной вине… 3. Друг мой, собрат, если станет коню невтерпеж — Конь твой уйдет — ты другого коня не найдешь. Друг мой, собрат, если канет отара к закату — Стадо посеешь — такую же ночку пожнешь! Ночку — ни зги! — Встретишь навзничь, как город в развалинах. Все возвратимо… По кругу. По ободу. Все… И у судьбы колесо. И у истории колесо. Лишь у свободы четыре точеных ноги. А у любви — и того-то! — лишь крылья в подпалинах. 4. Не тронь меня, агнец тихий, не тронь. Агнец светлый! — слетай, Там, за бездною ночи — огонь. …Там очерчен магический круг на холмах, Где лепечет костер о семи языках. Там чабан — будто посох чабаний, носат — Из трубки сипатой сосет самосад. Там подпасок в ладони зажал уголек, Чтобы я свое сердце саднящее пеплом прижег. Скажи им: я слышу — трава врастает мне в спину. Скажи им: я знаю — нет ног у меня. Скажи, пусть вернут мне мою половину! — Коня мне! Пугливого, словно крыло вдохновенья, Коня мне. Полтела отдам за коня!

Комос. Сатир

И поздно радоваться и, Быть может, поздно плакать… Лишь плакать хохоча и хохотать до слез. Я слышу горб. Ко мне вопрос прирос. Я бородой козлиною оброс. Я в ноги врос. Я рос, я ос, я ’эс’ Напоминаю абрисом своим. Я горб даю погладить и полапать. Я грозди ягод вскинул на рога. Я позабыл, где храм и где трактир — И что же есть комедия, Сатир, И в чем же есть трагедия, Сатир. Я спутник толстобрюхих алкашей, Наперсник девок пьяных вдрабадан. Я в грудь стучу, как лупят в барабан, И рокочу всей шкурою козлиной, И флейту жму, и выпускаю длинный Визгливый звук, похожий на кукан. И на кукане ходит хоровод И пьет и льет мясистая порода. И что же есть комедия, народ? И в чем же есть трагедия народа? …Смотри, смешно, мы все идем вперед, Комедия, мы все идем по кругу, И трезвый фан в кругу своих забот — Что пьяный фавн, кружащийся по лугу… …Смотри, смешно, сюда ведут дитя, Комедия, веселенькая штука, Я вновь ее увижу час спустя, Она повиснет на руке у внука… О, шире круг, поскольку дело швах! В чем наша цель, не знает царь природы. Меж тем — и ах! — проходят наши годы В хмельных целенаправленных трудах. И все страшней, все шире, все быстрей, И дудка воет, как над мертвым сука: Лишь мертвый выпадает из цепей, А лица веселей и веселей. Но, Боже мой, какая мука… Вот в трезвом опьянении ума Бредет старик, заглядывая в лица, По тощей ляжке хлопает сума, Он позабыл, куда ему крутиться. Он смотрит так, как будто виноват, Он спрашивает, словно трет до дыр: — Так в чем твоя комедия, Сатир? — А в чем твоя трагедия, Сократ?

Дорога, дорога…

Был старик велик и сед — В темных клочьях моха… Ему было триста лет — Целая эпоха. Ясным утром — белым днем Спрашивал дорогу: — Пособи, сынок, огнем, Потерял, ей-богу… Оглядел я чистый дол — Ясная картина: Ветер в поле бос и гол, Ни креста, ни тына. Ни тропинки, ни тропы… Коршун в небе стынет. Как не выправи стопы — Нет тропы в помине… Волчий зык да птичий крик — Там овраг, там яма. Говорю: «Иди, старик, Все дороги прямо». И побрел старик слепой — Вижу — влево тянет, Захлестнет стопу стопой, Господа помянет… Посох — что твоя слега — Вязнет в диких травах. А запнется, и нога — Тело тянет вправо. Восемь бед — один ответ — Я его обидел… Только впрямь дороги нет. Я сказал — что видел. Нет тропы, дороги нет. Рыскает эпоха, Будто чует чей-то след, Только чует плохо. Как не выправит стопы — То овраг, то яма. А в нехоженой степи Все дороги прямо.

Видение на Мертвом Донце

С верховий горных — там, где снег Таит ручьи, кристаллами блистая — Знакомым звездам сумрачно кивая, Плыл на спине прошедший человек. Светились спелым яблоком белки, Зрачки темнели, тайное скрывая, Тянулись вслед две смуглые руки, Прощальным жестом жизнь благословляя. А в берегах мерцали города, Мосты мерцали, станы выгибая. В азовский плес размеренно впадая, Чуть шелестела, тело омывая, Тяжелая, немая, неживая Холодная летейская вода. И клокотал запаянный внутри Глоток ночного воздуха сырого: — Прошу тебя — на выдохе умри! Тебя прошу — на выдохе умри — Верни глоток дыхания земного. Верни с прощальной щедростью собрата Прощальный выдох травам и цветам… Ужель ты что-то крикнуть хочешь там, Там, где река кончается, и там, Где ночь без дна, где бездна без возврата?

Письма из города. Гений

Раскрой свое железное крыло И помавай над сталью и бетоном — Здесь в недрах гулких, в гаме монотонном, В холодном эхе долгих анфилад Родился твой неоперенный брат. Овей его покатое чело И осени перстами с перезвоном. Се — брат твой, Гений! Он, как теплый воск, Из лона матери сошел на чрево мира. Здесь будет он оттиснут, как просвира, Воспримет воск эпохи блеск и лоск, И мудрость — цвета зрелого сапфира — Да, мудрость граждан — словно бы сапфир — Он обоймет и будет мудр, как мир. Так осеняй, пока не вышел срок — Не отросло, в пушистых завитушках, Перо. Он будет возлежать в подушках Крылом в тюфяк, зубами в потолок. Он будет хлюпать ночи напролет Гундосыми слюнявыми слогами, Он к «лю» и к «ля» диезы подберет И вытрет стенку квелыми ногами. Так три пройдет, и тридцать лет пройдет, И выйдет срок: Он сопли подберет, И пустит слюни, и в восторг придет, Когда войдет — в заштопанном и сиром — Любовь его и утку поднесет, И удалится клокотать сортиром… И — подавившись собственным клистиром — Он — в простыне запутавшись — умрет, Избранник века — полный идиот — В гармонии с собой и с этим миром.

Коллапс

1. Когда сворачивается пламя костра, Чернее ночи уголья костра. И в черной земле зияет дыра — Чернее черной земли дыра. Когда сворачивается пламя звезды, Ночь на планете чернее беды. И в черном небе зияет дыра — Чернее черного неба дыра. Когда сворачивается пламя души, Свет возвращается, круг завершив. И в черной душе зияет дыра — Чернее черной души — дыра. Но ранний твой свет протекает, врачуя и раня, И длится во времени ярое раннее пламя, И словно домашние звери за теплою пищей — Чужие планеты идут на тепло пепелища. Там пламя кричит, заключенное в углях остылых, Но свет возвращается — свет продолжаться не в силах! — И, бросив орбиты — за светом на тайные меты Идут и приходят, и в бездну уходят планеты. Любимая! Дальше орбитой иди кочевою. К другому колодцу ходи за водой ключевою. Что свет катастрофы тому, кто единожды молод, Тому, кто и сам нарождается, словно звезда? Здесь гулкое горло зияет, как гибельный голод. Здесь мерзлое пламя клубится, как гибельный холод. Здесь даже вода запекается в жаркую жажду, Спекается в черствую глыбу сухая вода. 2. Вот ведь какая беда, Я сворачиваюсь, как сворачивается звезда. Будь то люденыш какой, иль сын собачий, иль конь, Иль безделушка какая — красивая утварь — Я пальцы тянул к ним для ласки, А нынче — ладонь о ладонь — схлопываюсь пальцами внутрь. Женщина тянет мне певчие губы свои: — Спой, — говорит. — меня, голос вдохни в мою стать. — Нет, — говорю ей. — Отчаянно не до любви. — Нет, — говорю ей. — Мне нечем тебя обнимать. Розы ли мерзлые где-то дают на углу, — Кто научился предсмертный их цвет продавать? — Колкие стебли, как пальцы подростка беру И отпускаю: мне нечем тебя обнимать. Конь на весь город один — не узнаю коня. Конь от меня отвернется в обиде святой. Конь, на весь город один, не узнает меня. Дрогнет капризной губою: …чужой. …Внутрь завернуты пальцы, а обе руки В душу завернуты, как в одеяльце. Отогреваю — разбитые вдрызг — кулаки. 3. Не гляди в мою душу, сестра — Там сегодня не будет костра. Не гляди в мою душу, жена — Потому, что душа без дна. Там, на черной покатой стене Черный всадник на черном коне. Это я — сам один — сам с собой Нынче вышел на праведный бой… Я швырну в эту бездну перо, И расколется в бездне ядро. Год пройдет или столько-то лет — Будет свет.