Сто дней, сто ночей

Вон там, на песчаной отмели острова, лежат убитые. Их десятка два. Помню, когда тяжело раненными их выгрузили с катера. Но они так и остались лежать на песке, потому что к ним никто не мог подобраться. Немцы били по ним из пулеметов, из минометов, даже из пушек. Раненые кричали, взывали о помощи несколько суток, но те, кто пытался подойти к ним, сами погибли. Никто не ушел. Все остались лежать там. И теперь их тела все еще чернеют на побеленной снегом отмели.

Хотя у меня нет сил, я все еще ползу. Семушкик уже ждет меня. С ним еще кто-то. Узнаю комиссара.

— Митрий! — тревожно встречает меня дядя Никита. Он помогает мне подняться на ноги.

— Куда это вы, Быков, отлучались в таком виде? — спрашивает комиссар.

— К другу ходил на свидание.

Он оглядывает меня, точно я сумасшедший.

— Лежать, лежать вам надо. — После паузы добавляет: — Скоро уж наши тяготы кончатся. Я ходил в штатив. Обещают помощь… вон оттуда, — комиссар махнул в сторону острова.

«Что это? Успокоить хочет? Или правду говорит?» Я пытаюсь улыбнуться, но потрескавшиеся губы не слушаются.

Мы с Семушкиным не входим, а как-то втаскиваемся в блиндаж, который скорей всего похож на фамильный склеп с разлагающимися покойниками.

Но я уже не ощущаю дурного запаха, который душил меня час назад.

С помощью Семушкина доползаю до места и сразу же забываюсь в лихорадочном бреду.

Весь следующий день я валяюсь на нарах и постоянно прошу у Семушкина пить. Он приносит полную кружку, и я залпом осушаю ее до дна.

В нашем лазарете все без изменений, если не считать еще одной освободившейся полки. Я стараюсь вспомнить лицо умершего, но не могу. Большинство раненых незнакомы мне. Но все равно я чувствую, что нахожусь в своей семье.

Все мы связаны родством окопа, винтовки, ран, родством этой великой битвы, родством Отчизны. Наконец, родством великой цели.

Теперь эта цель стала не просто конечным пунктом нашей борьбы, а той движущей идеей, которая возвеличивает человека, облагораживает и вдохновляет его на подвиг.

Канонада продолжается. Значит, наши наступают. Но где? Почему не здесь, на заводах? Самолеты ревут где-то над нами. Семушкин говорит, что наши летят. «Не может быть того, чтобы фриц победил русского», — вспоминаю я слова дяди Никиты. Он прав.

Немцы пока молчат. Только изредка их гранаты шлепаются под кручей. Ведь им ничего не стоит добросить гранату до самой Волги.

Ощущение голода доводит до судорог во всем теле. Неужели так-таки нас не накормят? Почти месяц мы, защитники «Баррикад», без нормальной пищи.

А эти последние недели? От истощения у всех начинает трескаться кожа на лице и на руках. А наши глаза? Страшные провалы, наполненные огнем и чернотой. Мы стараемся не смотреть друг на друга; это очень страшно. Блеск наших глаз может испугать даже хищного зверя.

Фельдшер заходит редко и то на одну-две минуты. Он и повар стоят над нашим блиндажом. Да и что может сделать он, когда нет ни медикаментов, ни условий, когда нет ни единой крошки хлеба? Все мы благодарны Косте за воду. Это он ночью ухитряется обмануть бдительность врага и сбегать с ведром к Волге.

Сегодня я замечаю какую-то тревогу. Комиссар несколько раз заходил в блиндаж, протискивался к своему столику и рвал бумаги. Потом обрывки сжигал возле входа в блиндаж. «Штабная документация», — догадываюсь я. Неужели нам грозит плен? И что, собственно, удивляться? Кто может защитить нас? Ведь патронов у оставшихся наверху наверняка нет. А держатся они потому, что надо держаться.

Раненые начинают разговаривать. Охота к разговорам — верный признак большой опасности.

— Э-э, нашел об чем говорить, — слышу голос надо мной, — одни басни это… У нас давно уже нет пушек.

— Так ведь из-за Волги стреляют-то.

— Откуда нам знать, где фрицы? Може, они это за Волгой палят?

— А как же мы? — не унимается сиплый голос, принадлежащий молодому парню.

— Что мы? Подохнем — и баста! Кому какое дело до нас с тобой.

— Не каркай, дружок, без твоих сказок тошно, — вмешивается Ситников.

— Сказок, говоришь? А это тоже сказки? — Надо мной высовывается нога, обмотанная грязно-желтым бинтом до самого колена.

— Не у тебя одного, — огрызается Ситников.

— А я спрашиваю: это тоже сказки? — раненый трясет ногой, потом глухо стонет.

— Да отстань ты, чего прицепился? — отмахивается Ситников.

— От посмотришь, когда фрицы зайдут сюда, — угрожающе говорит верхний.

Несколько минут проходит в молчании. Только слышно, как бредит один из тяжелых: «Бу-бу-бу-тылкой его, стерву… О! О! Что я говорил… э-эх!..»

Выкрики, бессвязные слова путаются в скороговорке бормотания.

— Какого же хрена командование смотрит? — снова начинает неугомонный парень.

— А что им, генералам, сидят себе за Волгой и набивают пузу американской консервой, — отзывается верхний.

— Сидят, да не все, — свешивает голову с дальней полки чернявый сержант с тюрбаном из бинтов на голове. — Вот наш командующий Чуйков, так тот…

— Наш, наш, — передразнивает чернявого трескучий бас где-то близко у Комиссарова стола. — Он так же и каш… Только про то мы не могем знать, где теперича он.

— Была бы жратва, — тонюсеньким голосом начал кто-то, но на него зацыкали.

— Ты про жратву не болтай, — угрюмо оборвал его Семушкин. Он потер бороду и добавил: — А все же, братцы, про нас знают. Тут и говорить не об чем. Ежели бы не знали да не ведали — «кукурузников» не посылали бы.

— Эх ты, жердина еловая, — проскрипел верхний. — Если бы да кабы, во рту выросли бы грибы.

— Знаешь, браток, — поднимаясь, грозно прошипел дядя Никита, — ты меня не учи! Я знаю, что говорю, дрючок осиновый! Сам комиссар сказал, что нам будет подмога.

— Комиссар, — ехидно протянул верхний. — Для чего же он документы изничтожает? Жди подмогу… Что она, эта подмога, пташка перелетная? Чив-чив — и через Волгу к нам, да?

— Заткни ты ему, Семушкин, скворешню, — опять вмешался Ситников. — Ишь заюлил, как бес перед заутреней.

— Эх, братцы, да разве я со злобы какой говорю, — ведь сил моих нетути-и…

— Давно бы так, а то тянет душу, как заупокойную заладил, — примирительно сказал Ситников.

— Дайте срок, робята, и вызволят нас отсюдова. А силов?.. Что про то говорить. Расея-матушка велика. Пождем — увидим, — Семушкин снова садится.