Столбцы

2

Народный Дом — курятник радости, амбар волшебного житья, корыто праздничное страсти, густое пекло бытия! Тут колпаки красноармейские, а с ними дамочки житейские неслись задумчивым ручьем — им шум столичный нипочем; тут радость пальчиком водила, она к народу шла потехою: тут каждый мальчик забавлялся, кто дамочку кормил орехами, а кто над пивом забывался. Тут гор американские хребты, над ними девочки — богини красоты — в повозки быстрые запрятались, повозки катятся вперед, красотки нежные расплакались, упав совсем на кавалеров. И много было тут других примеров. Тут девка водит на аркане свою пречистую собачку, сама вспотела вся до нитки и грудки выехали вверх,— а та собачка пречестная, весенним соком налитая, грибными ножками неловко вдоль по дорожке шелестит. Подходит к девке именитой мужик роскошный, апельсиншик, он держит тазик разноцветный, в нем апельсины аккуратные лежат. Как будто циркулем очерченные круги они волнисты и упруги, как будто маленькие солнышки, они легко катаются по жести и пальчикам лепечут: лезьте, лезьте! И девка, кушая плоды, благодарит рублем прохожего, она зовет его на «ты», но ей другого хочется — хорошего. Она хорошего глазами ищет, но перед ней качели свищут. В качелях девочка-душа висела, ножкою шурша, она по воздуху летела и теплой ножкою вертела, и теплой ручкою звала. Другой же, видев преломленное свое лицо в горбатом зеркале, стоял молодчиком оплеванным, хотел смеяться, но не мог; желая знать причину искривления, он как бы делался ребенком и шел назад на четвереньках — под сорок лет — четвероног. Едва волненье улеглось, опять круженье продолжается; припухли люди от дыхания, тут жмутся девочки друг к дружке; ходить не так уже удобно, спускаясь к речке, растекаются они рассеянными парочками, в коленки нежные садясь.

3

Но перед этим праздничным угаром иные будто спасовали — они довольны не амбаром радости, они тут в молодости побывали: и вот теперь, шепча с бутылкою, прощаясь с молодостью пылкою, они скребут стакан зубами, они губой его высасывают, они в Баварии рассказывают свои веселия шальные; ведь им бутылка — словно матушка, души медовая салопница, целует слаще всякой девки, а холодит — сильнее Невки… Они глядят в стекло. В стекле восходит утро. Фонарь бескровный, как глиста. стрелой болтается в кустах. И по трамваям рай качается — тут каждый мальчик улыбается, а девочка наоборот — закрыв глаза, открыла рот и ручку выбросила теплую на приподнявшийся живот. Трамвай, шатаясь, чуть идет…

1927–1928