Страх
Шрифт:
– Вы, значится, не подумайте, гражданин на...
– А содержание того письма вы помните?
– Гражданин на... Да-да, кое-что помню. Про квартеру мою он писал, значится, что квартирантов пустил, про свою работу... Он, как и я, слесарит... Про жену, значится, мою, про жизнь вообще...
– А до этого вы письма получали?
– прервал его Тулаев.
– Нам только раз в месяц можно, значится... Еще в прошлем месяце одно было. От братухи тоже...
– Он его читал?
– Так точно. Потому как просил, чтоб я брату написал, чтоб он одному человеку от него привет передал.
–
– Он... он... нет, не упомню. Может, у брата, значится, письмецо мое сохранилось.
Подобострастные глаза Куфякова так и елозили, так и елозили по лицу Тулаева. Они вымаливали то, что Тулаев никак не мог дать, потому что не имел на это право.
– Хотите, гражданин начальник, я брату пропишу, чтоб он вам письмо принес?
Тулаев встал, отвернулся к окну и с облегчением ощутил, что больше никто не лижет его невидимым языком по лицу.
Наверное, Куфяков все так же рабски смотрел ему в профиль, но он не видел этого, а, значит, как бы уже избавился от липкого собеседника.
Все письма, приходящие к осужденным, прочитывал тюремный цензор, женщина-прапорщик. Вряд ли она могла запомнить хоть что-то подозрительное из тех двух писем. Да и когда ей было запоминать, если в день приходилось читать но сотне писем. Это же только смертникам разрешали получить по одному сообщению с воли в месяц, а остальные могли вести переписку хоть ежедневно.
– На тему о президенте он больше не высказывался?
– не оборачиваясь налево, спросил Тулаев.
– Что?.. А-а, нет, значится, больше ничего не говорил, гражданин начальник.
Угроза Миуса-Фугаса могла быть обычной зековской бравадой.
Не один он по стране слал устные проклятия в Кремль. В автобусе да и в метро не раз Тулаев своими ушами слышал, как материл президента какой-нибудь испитой мужичонка или насылала на него кучу болезней явно сама не слишком здоровая тетка. Межинского, скорее всего, тоже удовлетворило бы такое объяснение, но сожженное письмо и эта странная выщербина на стене мешали Тулаеву.
– Скажите, а что-нибудь еще есть на той стене, где он
оставил точку?
– все-таки повернув лицо к Куфякову, спросил
он.
А тот, оказывается, стоял. По-солдатски приклеив жилистые кулачки к спортивному трико и одновременно сгорбившись, он неотрывно смотрел в глаза Тулаеву. На его покатом лбу еще плотнее сжались морщины, и он быстро-быстро задвигал губками:
– Так точно. Есть еще кое-что окромя той точки. Хвигура там нарисована. Треугольник, значится. Токо без верхнего угла.
Вроде как нету того верхнего угла, а токо точки от тех двух, значится, линий идут...
– Много точек?
– Э-э... сейчас-сейчас, гражданин начальник, - закатил
глаза к потолку Куфяков.
– Ага, три, значится, слева и две соответственно справа.
– А последнюю точку он слева или справа поставил?
– Э-э.. спра... нет, слева, да-да, слева, гражданин
начальник...
Игра в геометрию удивила Тулаева. Двухметровый Миус-Фугас менее всего внешне походил на любителя теоретических рассуждений. Что же мог означать этот треугольник без вершины?
– Там совсем немного места осталось, - еще кое-что вспомнил Куфяков. Точки на две-три слева, ну, и чуть
поболее, значится, справа.– Вы письмо брату уже отправили?
– Так точно.
– Он ничего не просил туда вписать?
– Никак нет, гражданин начальник.
Легкого доклада Межинскому не получалось. Миус-Фугас мог и поиздеваться, накорябав на стене этот клятый треугольник без вершины, но такое объяснение вряд ли удовлетворило бы начальника. Не к месту вспомнилось, что еще нужно идти в экспертизу изучить вещдоки по делу об ограблении инкассатора, а желудок, всхлипнув, напомнил, что с утра в нем побывала лишь чашка кофе и почти окаменевший бублик.
– Я вас больше не держу, - отпустил собеседника Тулаев.
– Гр-ражданин начальник!
– Куфяков сгорбился так,
что, кажется, хрустнул позвоночник.
– Переведите меня в другую камеру! Не могу я в этой, значится, жить! Переведите!
– А в чем дело? Он обижает вас?
– Он... он... при мне...
– У вас есть жалобы?
Ни майор, ни прапорщик-инспектор не хотели входить в следственную комнату. Неужели они ждали, чем закончится это жалобщичество?
– Есть! Есть!
– заторопился Куфяков.
– Он прямо при
мне... прямо днем... значится, онанизмом того... занимается. Как будто меня, значится, и нету... Он это... сардельки приспособился жарить на этом... на электрообогревателе, сам жрет, а на меня плюется шкурками... Он...
– А откуда в камере обогреватель?
– удивился Тулаев.
– Разрешено. Сейчас разрешено, гражданин начальник.
– А сардельки откуда?
– Денег у него полно. У него ж, когда поймали, куча денег с собой была. Их, значится, изъяли, но сейчас разрешено просить, чтоб за те деньги что брали. Ему, значится, наши инспектора, ну, кто на охране в коридоре, покупают на воле, ну, и себе денег забирают...
За Куфяковым резко распахнулась дверь. Усатый прапорщик грубо развернул осужденного к себе и коротко скомандовал:
– Руки за спину! Следовать за мной! Свидание окончено!
– Гражданин на...
– Вы не желаете пообедать?
– вырос слева майор, тихо скользнувший из другой двери в следственную комнату.
– Мы обычно на мебельную фабрику ходим.
Куфяков еще что-то вскрикнул, но его слова тут же утонули за дверью. Часы на руке майора заиграли полдень. Мелодия была грустной-грустной. Тулаев невольно посмотрел на часы.
Неужели в этих мрачных стенах даже часы становились такими же мрачными?
– Я хотел бы посмотреть их камеру. Изнутри, - твердо сказал Тулаев.
– Ну что вы?
– расплылся в улыбке майор.
– В камеры имээновцев даже я не имею доступ. Только начальник тюрьмы да еще инспектора, которые несут там дежурство.
14
Под окнами шумела вечерняя автомобильная река. Тулаев захлопнул створку, до упора повернул ручку, но гул, слегка ослабев, все-таки не исчез. "Надо было меняться на последний этаж, - досадливо подумал он. Поближе к небу. Подальше от "железяк". А так всего седьмой этаж..." Река назло ему гудела и гудела, изредка взвизгивая тормозами машин, и Тулаев ушел на кухню. Ее окно выходило во двор, и шум улицы здесь уже казался не ревом горной реки, а шелестом далекого водопада.