Страх
Шрифт:
– Это мои баки, - прохрипел, отступая, он.
Больную кисть он прижимал к груди как ребенка.
– Это наши баки!
– заступилась за него бомжиха.
– Еще раз объяснять?
– платком вытер ладонь и палец Тулаев и сразу швырнул белый комок в спорный мусорный бак.
– Или в камере будем разговаривать?
– Пошли, это мент, - снизу вверх прохрипела бомжиха и за рукав потянула за собой дружка.
Они поковыляли между донецким и пермским поездами, потом нырнули под колеса, навек исчезая из жизни Тулаева, и только тогда снизу подал голос оставшийся бомж:
–
Перепутавшиеся смоляные волосы парня напоминали щетину обувной щетки. Под глазом у него синел поздний, уже заживающий синяк, а свежие царапины делали его небритое бурое лицо еще более жалким.
– Ты - чеченец?
– спросил Тулаев, глядя на его орлиный, с горбинкой, нос.
– Нет. Я не чеченец, - прохрустев галькой, встал он.
– А чего ж они тебя так называли?
– Я беженец. Из Чечни. Точнее, из Грозного.
Он стоял, покачиваясь, как тоненькое деревце под ветром, и Тулаев, еще раз всмотревшись в его лицо, понял, что парень действительно не чеченец, хотя примесь кавказской крови в нем явно вычернила волосы и заорлила нос.
– Из-за мусорного бака, значит, дрались?
Тулаев обернулся и с удовольствием увидел, что никого в раскаленной щели между поездами нет, а двери вагонов захлопнуты намертво.
– Где этот люк?
– резко спросил он бомжа.
– Мы за бак дрались...
– Ты видел тех, кто вылезал из люка?
– шагнув к бомжу почти вплотную и сразу ощутив тошнотворный запах мочи и гнили, все-таки выжал из себя вопрос Тулаев.
– Люка? Какого лю...
– Вчера. Поздно вечером.
От запаха можно было упасть в обморок. Но падать пришлось бы на гниющие помидоры и корки арбузов у мусорного бака, а их аромат вряд ли был бы слаще.
– Ну-у?..
– всмотрелся в то, что дергалось, плавало в слизи над синяком, Тулаев.
– Я... я издали... чуть-чуть. Я с-под колес...
– Сколько их было?
– Да я... да что... стемнело уже... И я... мало ли кто по канашкам лазит...
– По чем?
– не понял Тулаев.
– По канашкам... Ну, по канализациям... Может, монтеры, а
может, наши кто... вот... свободные, значит, люди...
– Свободные?
– хмыкнул Тулаев.
Значит, у бомжей существовала своя философия, и пока он, иногда встречаясь с ними на улицах Москвы, жалел их, они, оказывается, в свою очередь, жалели его как человека, так и не узнавшего, что можно стать свободным и ни от кого не зависеть. А мусорный бак? Раз они дрались за него, а точнее, за то, что в нем, то, получается, они от бака совсем и не свободны? Или они свободны от человеческих приличий и условностей? Тулаев на мгновение представил, что случится со страной, если все сразу станут такими же свободными, как вокзальные бродяги, и его перекоробило еще сильнее, чем от вони, поднимающейся от линялых брюк бомжа.
– Так сколько все-таки их было?
– повторил он вопрос.
– Две... ага... две пары, - попробовал трехдневную щетину бродяга.
– С чего ты взял, что именно пары?
– По задкам.
– По чему?
– удивился Тулаев.
– Ну, по задницам, - заморгал бомж, прогоняя выдавленную солнцем слезу.
– Они ж у мужиков и баб разные.
– Но ведь было темно. Ты же сам говорил.
– Ага. Уже темень была, - почему-то обрадовался бомж.
– Токо они пошли сначала туды, - показал он в конец состава, - супротив света прожекторов, и я, значит, их силуэты запечатлел. А потом... потом свернули под поезда и туда, вправо, ушли... Вот... и, видно, пьяные они были...
– С чего ты взял?
– А одна баба или, может, девка совсем на ногах не стояла.
Ее парень и другая девка волокли... Вот... А другой
парень... во-от... он какой-то мешок тащил.
– Они говорили о чем-нибудь?
Тулаев так пообвыкся рядом с бомжом, что уже и запах его перестал замечать. Хотя если считать вонь платой за сведения, то это была в общем-то небольшая плата.
– Не... не помню... Может, чего и брякнули, но по тем путям поезд пошел на Курский, к отправлению... Нет, ничего не слышал...
– А милиция когда здесь появилась?
– Менты?
– бомж нахмурил выгоревший лоб и тут же испуганно
посмотрел на своего собеседника.
– Ну, граждане милиционеры
где-то через час пришли... Или позже. Они все люки подряд
открывали... Во-от...
– Тебя они тоже разбудили?
– Они, конечно...
Похрустывая галькой, бомж переминался с ноги на ногу. В мусорном баке за спиной лежали в выброшенном из вагона пакете огрызки хлеба и колбасные шкурки, а этот странный человек с выбритыми до синевы щеками, внимательными зелеными глазами и редкими волосенками на округлой голове спрашивал то, что он уже рассказывал прошлой ночью милиционерам. Вчера его пожалели и почему-то не увезли в отстойник, откуда толпой отправляли бродяг за сотый километр. Неужели сегодня их жалость кончилась, и они отнимут у него сразу и вокзал, и постель в старой солдатской шинели между шпал, и вкусные розовые шкурки от вареной колбасы?
– Ты им показал тот люк?
– А как же, товарищ начальник... Мы всегда...
– И что они там нашли?
– А эту... как ее... помаду бабскую... Красную такую... Коробочку в смысле...
– Футляр, - помог Тулаев.
– Ага. Хвутляр... Токо без помады... А в нем - бумажка.
– А что в ней?
– Ну, это мне граждане милиционеры вовсе не показали, - обиженно ответил он и подумал, что колбасные шкурки можно и не есть, а обменять на три глотка водки у того бомжа, с которым он только что дрался.
У каждого из людей свое понятие о свободе.
9
Кабинет Межинского имел небольшую переднюю. Человек, входящий в "Техотдел", попадал сначала в комнатенку с пустым канцелярским столом и одиноким стулом, а уже потом через плотно обитую дверь - к хозяину кабинета.
В первый свой приход сюда Тулаев решил, что именно за столом в передней будет его рабочее место, но Межинский о размещении вообще речи не вел. "Для какого-нибудь гуся с "волосатой лапой" приготовил", - подумал тогда Тулаев. Но вот минул месяц, а никто так и не занял стол, и он сиротливо стоял у дальней стены и почему-то казался лошадью, которую никто не покупает.