Странница
Шрифт:
— В начале девяностых. Уехали почти все русские. Война началась.
— А он был русский?
— Да. В Хороге их мало было, но были.
— Он был военный? Офицер?
— Почему ты так решил? — Инга посмотрела с полуулыбкой. — Он был художник.
— Художник?!
— Да… Он уехал, когда Майе было полтора года или чуть больше. А через полгода уехали и мы. Продали дом… Хорошо, удачно продали. За доллары. Отца все там помнили… А потом такое началось…
— А где он сейчас, отец Майи?
— Понятия не имею. Я не видела его с тех пор… Мы вчетвером переехали сперва в Уфу. Там
Корней закинул руки за голову, состроил потолку сочувственную мину.
— Как много нового. Как-то раньше я об этих деталях не знал.
— Так ты не спрашивал… Ну, а с другой стороны, мне не очень-то приятно об этом вспоминать. Ну, ты знал про Арсена — и ладно.
После короткой паузы она сказала негромко:
— Я понимаю… Я знаю, что тебя гнетет. Может, я сейчас не найду слов, но… У нас будет ребенок. Я в этом совершенно уверена. Ты должен мне верить.
— А почему у вас с Арсеном не было детей?
— Почему? Я не хотела. Да и он тоже. У него и так были сын и дочь от первого брака. Сейчас уже взрослые… Но… С тобой все по-другому.
Она секунду смотрела ему в глаза, потом порывисто придвинулась вплотную, ткнулась губами и носом ему в грудь.
— А с тобой я очень хочу мальчика или девочку. Лучше девочку.
— Согласен, — сказал Корней, — согласен… Ты знаешь, я хотел сегодня отъехать днем, около двух. На Пресню, ненадолго. Давай кино на вечер передвинем.
— Встреча с клиентом?
— Нет, — Корней смущенно поворочался, ощущая левым боком горячую приятную тяжесть Инги, — знаешь, такая штука… Я тут решил покреститься. Ну, считай, движение души… На Пресне собор этот.
— Понимаю, — ровно заметила Инга.
— А у них такое условие — целый год надо ходить как бы на курсы… Изучать Евангелие, обряды, то-сё…
— Целый год? — удивилась Инга. — А я думала, там по-быстрому.
— Да, вот так. Ничего, похожу. Даже интересно.
Инга потеребила нижнюю губу, лежа на широкой груди Корнея. Подняла на него глаза.
— Ты хочешь попросить Бога о ребенке?
Сказано было как-то очень просто, суховато, буднично. Корнею не понравилось.
— Не знаю еще, — хмуро сказал он, — о чем я буду просить. И буду ли вообще.
Инга облокотилась поудобнее и сказала весьма рассудительно:
— Этот Бог, Он на маленькие такие просьбы не реагирует. Не замечает. Все идет как бы своим чередом. Он делает что-то только по своему плану…
Корней покосился. Она встретилась с ним взглядом, моргнула и прильнула к его губам быстрым поцелуем. Скользнула по щеке, коснулась пальцами свежего шрама, ползущего от губы к подбородку.
— Следы от швов еще остались… Тебе теперь трудно бриться?.. У тебя там была встреча с женщиной?
Разнеженный Корней резко дернулся.
— Да ты что! Ну сколько раз можно…
— Да, да! Помню. Твои клиенты выбирают такие таинственные места для встреч… Я верю! Дай еще поцелую… Нет, я правда верю. Просто представляю себе, что ты чувствуешь, когда смотришь на молодых…
Ошеломленный Корней не сразу обрел дар речи.
Она вдруг зажала ему рот ладонью и прислушалась. Спустя секунду и он расслышал:
в соседней через холл комнате тоненько стенала Майя. Инга поджала губы, медленно потянула край одеяла, отбросила его к стене, встала. На ее круглое лицо вернулась тягостная забота. Корней наблюдал, как она медленно продевает руки в рукава халата.Дознание
25
Величествен, но и сумрачен открывался октябрьским утром с двадцатого этажа вид на Пресненскую набережную, темную реку и противоположный берег, где проступали из тумана кирпичные корпуса старинного завода, пара бурых, буравящих небо труб и унылые ряды серо-желтых жилых коробов. Еще дальше над их тусклым строем надменно-серебристо блестели несколько новопостроенных конических башен.
В ландшафте этом был размах, но была и безотрадность.
Мир внизу, как и само тусклое утро, вызывал у Корнея Велеса ряд ассоциаций хмурых и досадных: замучившая его в последнюю неделю бессонница, заявление Майи о намерении идти в парикмахеры, вчерашнее судебное заседание, образ предшествующего мужа второй жены с его намеками и обещанием объявиться снова.
О предшественнике, взявшем длительный летний тайм-аут, Корней подумывал в эти дни нередко, что было чревато материализацией.
Он отошел от окна и извлек из кармана пульсирующий сотовый.
— Корней Евгеньич, вас какой-то мужчина, — сообщила дама, сидящая за мини-АТС, — он еще в девять звонил… Перебросить вам на мобильный? Фамилию назвал — Уразов.
— Перебрось, — сказал Корней обреченно.
— Пропал ты чего-то совсем, — заявил предшественник, едва заслышав голос Корнея и не размениваясь на приветствие.
Корнея, положим, слегка напрягал и этот развязный тон, и легкий переход на «ты». И в то же время он как-то чуял, что холодно-церемонный стиль в отношениях с Уразовым был бы по какой-то смутной причине невозможен. Вернее — бесполезен.
— Не было оснований, — сказал Корней холодно, — альбома с фотографиями я не нашел.
— А искал-то хорошо?
— Искал. Увы…
— А там, где я советовал? Там смотрел?
— Думаю, ваша информация давно устарела.
— М-да? Ну, может…
Уразов помолчал, а потом произнес со вздохом:
— А в кабак-то сегодня вечером не заскочишь? Ну, там, на Предтеченском?
Корней решил — ради симметрии — тоже перейти на «ты»:
— У тебя что, есть ко мне еще какое-то дело?
— Ну, найдется чего перетереть…
— О чем?
Уразов вздохнул:
— Ну что — о чем… Что — о дочери, например, пару вопросов задать не могу?
Корней усмехнулся.
Вечер, как и в первую их встречу, был влажен и по-октябрьски фиолетов. Дождевая пыль пронизывала темный воздух. В ресторане опять-таки было малолюдно — Корней подумал, что эдак они скоро прогорят и некуда будет заглянуть в дождливые сумерки. Он сложил зонт, быстро огляделся и двинулся к столу, за которым сидел над чашкой темный нахохлившийся Уразов в сером свитере. Предшественник подпирал кулаком тяжелую голову. Мясистое лицо казалось застывшим. Он меланхолически ответил на приветствие Велеса и вяло спросил: