Судьба

МОЯ КОМНАТА

Куда-то все плывут, плывут

продольные дожди

перед окном моим.

А на столе — цветы,

как млечные созвездья,

да стул один,

да рукопись в углу —

мои стихи

иль я сама —

одно и то же,

только форма разная.

И все,

и больше ничего,

да сор еще

цветочный на полу.

ПЛАТЬЕ

Мне подарили

бархатное платье,

А раньше

два только платья

было у меня:

льняного полотна

и шерстяное.

Мне подарили бархатное платье.

Я тут же

и примерила его,

и в зеркало увидела себя.

Средь отраженного окна

гранитный высился дворец,

пушистый звук

серебряных снегов,

в замерзших окнах

люстры тлели,

росли березы у стены.

И чудно было сочетанье:

я в платье бархатном,

дворец

и белый снег

в ветвях и на земле.

Такой казалась я себе

нарядной!

И с этим чувством

шла я

по Москве.

И все идущие

навстречу мне

несли на обновленных лицах

светинку радости моей.

И что-то мне

хотелось людям дать —

добро ли совершить

иль написать стихи.

О ХУДОЖНИКЕ

Р.Ф.

Сколько рождений

дано человеку,

а сколько прожито лет!

Каждый год

рождается вновь —

из весны,

из травы,

из небес — человек.

И нет насыщения жизнью,

и, хоть сто раз

на земле живи,

утоления нет рукам,

наглядения нет глазам.

В Замоскворечье живет

живописец.

Роскошнейшие убранства

от купола

до половиц

неостывающими светилами

мерцают из тихих рам.

А в комнате нет ковра,

сосновый в комнате пол,

и стул один,

и кресло одно,

и железная печка

в своем уголке

как вздохнет,

и падает оранжевый цветок

из золотистой гортани

на пол,

на вещи темные,

роняя лепестки

и отгадки бытия,

стоят, прислонясь к стене, —

рисунком внутрь

и холстом на свет.

Люблю в пристанище я это

заходить,

под крышей этой

забываю я

и горести, и странности мои.

Сходились юноши сюда

с неуспокоенной душою,

седые женщины

с девичьими глазами

и убеленные снегами,

художники,

постигшие и страны и моря.

Но жизнь, как в молодости

тайной,

вся нераскрытием полна.

Вот Азия стоит на полотне:

день пройденный и заключенный в раму.

А поперек небес

коричневый, безлиственный

сучок

и белые цветы

на узловатых сгибах.

И всюду тишина,

и синева,

и воздуха стеклянные отливы.

И все — от неба до земли

и от людей до птиц, —

все жить и жить

для голубых глубин,

для взлета дум

в нетленные теченья.

Картину унесли.

Но веянье весны

еще касалось лиц.

В Замоскворечье живет

живописец.

Этаж на этаж,

и еще раз этаж,

и чердак,

и в крыше окно.

А в стенах нету окна,

и плывет, и плывет звезда

с небес к стеклу

чердака.

1954

«Есть третий глаз…»