Судьба

«О, великий козел. При своей вышине

над этим маленьким слоном смеяться ты

должен.

Как удивительны дела судьбы.

Слона делает она малым, козла великим».

Проходит мимо умный человек,

услышал это и молвил: «О, невежда!

От места внизу слон не становится низким,

козел-то сам мал, да холм высок».

В ЛЕСНОЙ СТОРОЖКЕ

Там, где кончается небо и начинается край земли, изба из необхватных лиственниц подпирает склоненную синь.

Выглаженные ливнями до стекла, битые грозами дочерна, блестели сущие зеркала, голубым отсвечивая на углах и зеленые после дождя. И вот тут-то между концом и началом — уважаемый земно — проживал мой хозяин с лицом богописным. Был он в возрасте древнем — лесник, и действительно, ситцевый красный рукав до локтя, обнажая плоскобокую поручень ладоней, и кулак, как тесак, золотился в веснушчатой коже. Ученым печка русская медведем на задних лапах села у стола, Анисья Павловна у печки: есть ситцевый характер, а шелковый слывет добром, а бархатный — такой встречаешь редко, а у Анисьи старой нрав был холстяной. Вещам, деньгам старуха знала цену, недаром руки треснули в работе, как булки в перетопленной печи. Под желтым лбом из-под платка чуть опустились полукружьем седые веки на глаза. Вот Анисья открыла печку и из печки достала лист, пироги аржаные в нем испеклись. Жила капуста в пирогах, изрубленная мелко. И с конопляным маслом лук капусте дал обширный вкус. И от жары в печи возник в росных туманах огород, на грядах запахи растений, качанье луковых голов. А место родом от земли — его железная руда с наземом пашен зачала и вечным небом напоила.

«Вот женщина идет с узлами…»

Вот женщина идет с узлами,

бросая взгляд завистливый в толпу…

Таких я сразу узнаю:

ей непонятна улица Москвы

и ненавистны люди —

с легкими цветами.

На платье вышиты бутоны,

не знающие мыла и воды.

Румянец щек не первой новизны.

Спросить бы, кто она!

Зачем лицо не умывала!

Зато от переносицы к виску

шнурочками на мирном лбу

тоненько брови навела

и губы краской подвела.

Серебряные кольца на руках,

и серьги медные в ушах,

и полукружья пыли за ногтями.

Прошла, идущих задевая,

без выраженья на лице,

лишь красный огонек в зрачке

вдруг загорелся на мгновенье,

когда, нарядная, как бог,

шла дама

в пестром оперенье.

ВПЕРЕД

Я примирилась с вами,

асфальтовые улицы.

Пред бетонными этажами

смирилась я,—

а разве так надо?

Надо забыть

восшествие жизни

до половины небес,

а на другой половине —

последней —

в себе уничтожить первую.

Оставив за спиной

ручьи недель,

текущие средь трав,

где папоротник

в банановые пальмы

перерождается в очах,

когда сидишь на дне ручья

и к пальцам ног

от берега

сплываются рыбешки.

Оставить за спиной

и не глядеть назад —

там сын у меня на руках —

Тарас.

И сад…

О! Этот сад,—

чернеют ямы,

да коренья,

распластаны из ям, торчат.

И яблонь нет,

и вишен нет,

и сына нет,

и в сердце даже корня нет,

все уголь, уголь,

да зола,

да разбомбленная земля.

Я примирилась с вами,

асфальтовые улицы,

и пред бетонными этажами

смирилась я,

и город приняла в себя,

чтоб снова быть.

Я благодарна людям,

что их так много,

что вновь могу

средь них найти себе друзей.

И равнодушные потоки

переулков

вливают человечьи зыби

в массивы теплых площадей.

1945

«В толпе весною осененный…»

В толпе,

весною осененный,

прошел нарядный гражданин —

весь цвета стали,

сам блондин,

лицо с капканьими зубами,

а вместо глаз —

хорьки сидят,

и из ресниц, как из травы,—

косятся в сторону поживы.

О СЕБЕ В БУДУЩЕМ

Будет холм надо мной,

как над всеми,

хорошо бы

на краю села…

Крестик небольшой

в ногах поставить

в честь того,

что русская была.

ЛИСТЬЯ СМОРОДИНЫ

«Листья смородины!

Смородины листья!

В наших листьях ягоды,