Судьба

красные смородины,

и ягодка поменьше,

и еще — побольше,

и еще раз больше,

и еще раз больше,

алые, прозрачные,

как дождины в радуге,

на стеблях сидят.

Листья смородины!

Кому смородины листья?»

И женщины, прекрасней пчел

с оранжевыми талиями, проходят,

и очарованно подходят

к корзинам ягод —

с сердцем птиц,

и птичьим оком

ряд обводят.

А я — солдат

и еще — поэт,

а может, студент я —

и тоже поэт,

а может, еще кто-нибудь

из всех,

населяющих звездный мир,

мимо красных ягод иду

и несу на ладони хлеб.

А над городом — высоко,

а над зданьями — широко.

Холмы сиятельных цветов

бросают вызов

бледному закату,

на площади

перчатку лилий уронив.

«Листья смородины!

Кому смородины листья?»

«Дом, в котором я живу…»

Дом, в котором я живу,—

полутерем,

полудом.

И ступень одним концом

погрузилась в прах времен.

На ступени меж расселин

фиолетовый лишайник.

И растет вокруг поляна,

и колодец между трав.

Звездным небом у колодца

бочки полные стоят.

А я

приезжаю из Москвы

усталая.

Никак не привыкну

к бетонам,

асфальтам.

А здесь под ногами

и стебли и травы.

По скошенным травам

шла я недавно

и вдруг разглядела,

до этого раза

была как слепая

и мимо ходила.

А кто-то

до страшности щедрый

полотна созданий оставил:

одуванчика лист,

мысообразный и бледно-зеленый,

лежал на трехлистнике

темно-зеленого клевера.

И от дикой моркови

перисто-хрупкие листья

чуть колыхались

на фоне желто-огнистой ромашки.

УТРО

Выходят из зданий

рабочие люди,

одетые прочно:

в брезенты и сукна,

в сапогах на гвоздях,

с инструментом в руках.

И от лиц после сна

веет влажностью трав.

«Прекрасное мы чувствуем…»

Прекрасное мы чувствуем

по облику времен,—

если бы Девятую симфонию

Бетховена

вычертить в чертежах,

она бы уподобилась утру

на улице Горького,

и линии углов или колонн,

протянутые ввысь,

ты ощутишь,

как струн скользящий ряд.

Чуть прикоснись рукой —

и тихий звон

раздастся над землей…

ДОМ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ

Нет к нему

ни дорог, ни шоссе,

но ты отдал себя стихам —

и иди.

Будут душу

дожди мочить,

станут душу

молнии бить,

нет в пути

ни машин, ни крыш.

Вот и дом

посреди Москвы.

Печатают валенки

следьями пол,

и овчинный на мне кожух

груб, неуклюж.

И мне стыдно следьев моих

на зеркальном полу,

и швейцаров стыдно до слез.

Но множество мною

пройдено зал —

я, и это отринув,

иду.

И опять —

преградою на пути

не рукам,

не ногам,

а мыслям моим

и понятьям моим —

над последней ступенью в зал

мрамор стоит без одежд

в откровении белых линий —

творец ее

похитил у природы

изгибы вольные стеблей

и колыхание ветвей,